Встреча с талантом

Тому уже пять часов к ряду нещадно пялил Руслан. Он приехал из командировки, в которой заключил удачную сделку, сорвал хороший куш и заехал к Томе с щедрыми дарами, после которых ему было многое позволено. Всё случилось после ресторана, сначала он приставал к Томе в машине, а потом прямо в лифте, забыв про деликатность полез с поцелуями.

 

«Конечно с Толиком было всё по-другому, – думала Тома постанывая под Русланом. Толик не такой напористый, как Руслан и его можно остановить, когда нужно, но весьма последовательный и это сильно подкупает. Но иногда вот хочется этой животной страсти, – думала Тома, – какая же я всё-таки сука. Хотя из всех мужчин, у Аркадия член классической правильной формы, – рассуждала Тома, а у Руслана загнут влево».  Руслан зарычал, тисками стальных накаченных рук сжал ягодицы Томы, до мурашек на Томиной попе, и выстрелил в Тому судорожной очередью, потом насытившимся тюленем размяк на подушках.

 

– Нэт Тома, – говорил Руслан, – зачэм курсы? Я тэбе студию построю будэш модэлью, моя дэвочка, моей пятой жэной будэш. Первой! Пэрвой жэной будэш! Барана зарэжэм! Отмэтим!

 

После секса, когда очередной любовник сваливал к жене, Тома умиротворённо принимала душ, считала деньги, пила кофе и доставала мольберт.

 

Тома любила рисовать цветы, к примеру, большие бутонистые тюльпаны, или красные распустившиеся астры, с крупными сочными лепестками и таинственной ворсистой сердцевиной, или сонм одиноких фалических кактусов на безжизненных барханах пустыни.

 

Она рисовала с детства, да так сложилось, что она не стала профессиональным художником, а к своим тридцати пяти, с маленьким хвостиком, годам работала в строительной фирме в финансовом отделе финансистом.

 

Детей у неё не было, конечно мужчины у неё были, но что бы среди них нашёлся отец для её потенциальных детей, такого не случилось. В основном это были хваткие циничные,  прогматики-мачо на джипах, ей же после нечастых встреч с ними хотелось чего-то другого, особенного, тонкого душевного, и самое главное свободного – естественного.

 

Отвязаться от прежних женихов Томе было непросто, ведь все они были настойчивые бизнесмены, которые не привыкли уступать свою самку конкуренту. От них Томе сыпались угрозы и даже проклятия, по телефону и через соцсети, но Тома, если надо могла поставить на место кого угодно.

 

Так и случилось с её начальником фирмы, который хотел провести повышение по службе Томы, но исключительно через постель. Седой Петрович был поставлен на место моментально, после намёка на близость в кабинете.

 

Отвязавшись от назойливых ухажеров, Тома решила пойти на курсы рисования. Наконец-то она ощутила себя свободной женщиной в расцвете своей красоты физической и душевной. И надежда на что-то новое сладко засвербила у неё где-то в области живота и предвкушение новых правильных – романтических знакомств уютно окутывали её лёгким эфиром неизвестности.

 

Тома шагнула в светлую студию с большими окнами, здания сталинской эпохи, через которые закатное солнце щедро расточало свои красные лучи. За мольбертами стояли несколько художников и, кистями для рисования свершали что-то великое. У Томы от волнения и восторга нежно затрепетало сердце.

 

– Боже, какая прелесть, – захлопала ресницами Тома, оглядывая хоромы студии, вдыхая запах красок.

– Аристарх Белоголовцев, – вдруг откуда-то появился невзрачный пожилой человек. Лицо его было бледно-серым, одет он был в странный костюм из чёрной плотной ткани.

– Художник, член академии художеств, – представился он, – руководитель художественной студии при Кунцевском кладбище. – Вообще-то не смешно, – вздрогнула Тома.

 – Вы мне звонили на прошлой неделе. Прошу вас, – Белоголовцев указал на свободный мольберт в углу комнаты, – это будет ваше рабочее место. «Странно, – подумала Тома, – я вроде не кому не звонила по поводу этих курсов, а сразу пришла по рекламе из соцсетей. А причём тут кладбище вообще?  Быть может, меня с кем-то перепутали? – пронеслось у неё в голове».

 

Белоголовцев галантно, взял Тому за руку и сопроводил до мольберта. Рука Белоголовцева показалась отталкивающе холодной, несмотря на то, что за окном бушевал жаркий июльский вечер, а сам Белогололвцев был одет в плотный шерстяной костюм. Томе сделалось немного нехорошо, но это мгновение моментально улетучилось со словами Белоголовцева.

 

– Прошу вас Тамара Витальевна, творите! – произнёс он. – Новым студийцем я предлагаю написать что-то на вольную тему. – А какие краски у вас Аристарх? – спросила Тома, – масло, акварель, пастель, уголь? – Нет,–  с улыбкой ответил Белоголовцев.

 – Кровь, дорогая, свежая кровь! – Ничего у вас шуточки? – возразила Тома. – А это вовсе не шуточки, – ответил Белоголовцев, – дайте ей уже краски! – вдруг звучным голосом скомандовал Белоголовцев. И через мгновение женщина с бледным лицом и с грубым шрамом на шее оторвалась от своей работы за мольбертом, выкатила коляску для инвалидов. Белоголовцев водрузился в неё, а женщина освободила от защитной плёнки устройство для сдачи крови в полевых условиях, втащила иглу в вену Белоголовцева. – Ка-а-айф, – выдохнул он.

 

«Кап-кап-кап» – неестественно вяло для живого человека закапала кровь о дно ёмкости для краски. Белоголовцев с закатанным рукавом и торчащим из вены проводком капельницы благоговейно смотрел на закатное солнце большими зрачками бесцветных глаз.

– Уже можно работать, Тамара Витальевна, пока солнце ещё не скрылось, – произнёс он тихо, и поуютнее уселся в кресле, зажмурив глаза. – Жизнь коротка, – тихо шептали его синие губы в полузабытьи, – надо ловить каждый солнечный луч. Каждую капельку крови…И любви..

 

– А вы ему понравились, – шепнула на ухо Томе женщина, возившаяся с капельницей, – у него даже кровь появилась. – Никогда не работала с кровью, – брезгливо произнесла Тома. Ей стало жутко от всего увиденного. Но она посмотрела на пейзаж за окном –  это было московское вечернее небо необычной красоты, как будто из детства. Крыши старых московских домов, пышная пенная зелень дворов сдобренных маслом закатного солнца. С умиротворёнными котами на крышах, сидящими то тут, то там, лесом крестов телевизионных антенн.

 

 Мольберт Томы стоял напротив окна. Она сделала набросок карандашом, а потом, преодолев брезгливость, смачно окунула кисть в сосуд с кровью, и, нанесла первый мазок, и, вот уже первые штрихи кровавой графики уверенными штрихами подсыхали на бумаге. С каждым мановением кисти работа завлекала Тому всё больше и больше, она совершенно не замечала происходящего вокруг.  Она потеряла счёт времени. И кровь Белоголовцева уже не вызывала ни какого отвращения, а напротив она переливались различными оттенками при закатных лучах солнца. Тома даже не заметила, как за окном потемнело, а в студии зажгли свечи. Через несколько часов работа была готова.

 

– Вы прекрасно владеете графикой, – нарушил тишину студии Белдоголовцев, – какое очаровательное кладбище. Тома вздрогнула. На её листе действительно вырисовывался пейзаж кладбища. Крыши домов, зелёные шапки деревьев и антенны выглядели могилами с надгробиями и с крестами. Тома взглянула в окно, но за окном чернела ночь, а в стекле отражались огоньки свечей студии. – Я бы сказал кладбище вашего таланта, – сдержанно добавил Белоголовцев, разглядывая работу Томы.

 

– Да, кое-что надо подправить, но надо отдать должное вы хорошо работаете со светом. Вы решили зарыть свой талант, занимаетесь, чёрт знает чем, на своей работе, а ведь у вас очень чуткая, чувственная кисть Тамара Витальевна. Вы настоящий художник. Кстати, вы не хотели бы мне попозировать?

 

Белоголовцев своей холодной каменной рукой чуть дотронулся до подбородка Томы. ­­­– Какие у вас удивительные линии. Тома отстранилась от руки Белоголовцева. – Я не причиню вам зла, – ответил Белоголовцев. – И, быть может это нескромно, но позвольте вручить вам портрет, – Белоголовцев протянул Томе её портрет нарисованный собственной кровью.

– Вы ненормальный! – вскрикнула Тома, и бросилась к двери. Листок с портретом спланировал на мрачный паркет студии. – Постойте куда вы?! – вскрикнул Белоголовцев. – А как же портрет?!

 

Но Тома выбежала из студии в темноту подъезда. – Грёбанные курсы! – выругалась она. – Это всё они подстроили, эти богатые, бездушные суки! – проклинала Тома своих женишков. – Им кроме траха ни чего же не надо! Ненасытные животные!

 

Она, держась за перила, и на ощупь спускалась вниз по лестнице. «А как же портрет!»,– гулким эхом вдруг прозвучал холодный голос Белоголовцева. Тома старалась двигаться быстрее. «А как же ваш портрет, Тамара Витальевна?!» – вновь холодный голос Белоголовцева  с верхнего этажа догнал Тому. В темноте ей чудились шаги Белоголовцева. Ей казалось, что вот-вот его холодные каменные руки сомкнуться на её шее. В сумочке она отыскала телефон. Сети конечно не было. Она включила фонарик и кое-как доковыляла по ступеням до выхода. Вырвавшись из тёмного колодца подъезда во двор, Тома бросилась бежать подальше от этого дома. Добежав до остановки, вызвала такси. Сердце её бешено металось в груди.

 

Такси подъехало удивительно быстро. Тома уютно устроилась на заднем сиденье и с облегчением закурила. В салоне тихо играла музыка, за окошком пролетали холодные огни города. Сердце успокоилось, и Тома слегка улыбнулась. « Пранк, ну конечно пранк – розыгрыш, – думала Тома. Но кто бы это мог сделать? Толик? Артур? Аркадий? Руслан?... Да кто угодно, за бабки сейчас кого угодно можно разыграть».

 

– Повторюсь, я ни причиню вам зла, Тамара Витальевна, – вдруг шумок салона нарушил голос Белоголовцева. Тома вздрогнула. За рулём сидел сам Белоголовцев. И только сейчас Тома заметила, что костюм Белоголовцева был застёгнут сзади, как у покойников. – Мы мирные люди, – добавил он, улыбнувшись через зеркало заднего вида. – Выпустите меня! Остановите! Прекратите эти розыгрыши! Я буду жаловаться! – кричала Тома, дёргая за ручки заблокированные двери автомобиля, а обернувшись, Тома увидела гроб с покойником. – Мамочки! Это же катафалк, – воскликнула Тома. – О! Боже! Что всё это значит!? Куда вы меня везёте!?

– Мы едем хоронить ваш талант, – ответил Белоголовцев и бездушно улыбнулся. Тома обернулась и разглядела покойника. Это была женщина лет тридцати пяти похожая на Тому. Справа стоял венок с надписью: «От коллег из экономического отдела. Помним, любим, скорбим» – чёрт возьми, это же я!? – Крикнула Тома, и тут же отыскав в сумочке телефон, и принялась звонить в полицию. – Алло! Алло! Полиция! – Полковник Белоголовцев слушает, – раздался голос на том конце провода. – Меня похитили, и везут в неизвестном направлении, помогите мне! – причитала Тома, дрожащим голосом. – Принято, выезжаем, – ответил холодный и почему-то знакомый голос. «Это же голос Белоголовцева! – пронеслось в голове у Томы».

 

– Не надо лишнего шума, Тамара Витальевна, кладбище любит тишину, – сказал Белоголовцев, – мы уже приехали. Обязуюсь после похорон вашего таланта отвезти вас сразу домой.

 

Машина остановилась у главных ворот кладбища, люди в ритуальных чёрных костюмах, с мраморными, очевидно гримированными лицами помогли выйти Томе из машины. Другие фигуры в форменной одежде ритуального агентства уже несли гроб с покойницей. Тома поёжилась.

 

Она не заметила, как оказалась в толпе людей, которые составляли траурную процессию. Белоголовцев вёл Тому под руку. – Не надо пугаться, дитя моё, – сдавленным голосом сказал Белоголовцев. Все эти люди давно умерли и стали настоящими художниками. Настоящим художником становишься только после смерти, да и что греха таить я и сам как пятьдесят лет уже на том свете чалюсь, но продолжаю творить так, сказать. Сейчас мы похороним ваш талант и вы никогда, больше не возьмёте в руки кисти. – А если я не хочу, что бы мой талант хоронили, Аристарх? – ответила Тома. – Что? Не хотите? – остановился Белоголовцев.

 

– Граждане покойные художники! – взмахом руки Белоголовцев остановил траурную процессию. – Она, не хочет хоронить свой талант! – неожиданно громким голосом изрёк Белоголовцев.

– Как!? – взметнулась из гроба покойная, раскинув во все стороны недешёвые ритуальные украшения. Покойница встала в полный рост, сорвав с себя саван, и тут же моментально обнажившись, с лёгкостью спрыгнула на асфальт кладбищенской дороги.

 

– Ты правда, не хочешь хоронить меня? – покойная подошла к Томе. – Не хочу, – спокойно ответила Тома, – я только сейчас поняла, что я хочу писать картины, и готова остаток своей жизни посвятить этому искусству. И если надо, то я готова позировать Аристарху Белоголовцеву.

 

А ты правда мой талант? – Тома дотронулась до мраморного плеча покойной.

 – А ты разве не помнишь, как меня ранили? – покойница холодными губами поцеловала  Тому в лоб. – Когда тебя, в школе не приняли в изостудию, как мне было больно? Когда твои родные говорили тебе, что рисование это не твоё, я мучилась ночами? А на уроке рисования, когда тебе поставили двойку, то я готова была сгореть со стыда, а когда ты поклялась, что ни когда не прикоснёшься к краскам.  Как я страдала.  Страсть к рисованию не давала тебе покоя, но ты после каждого своего поражения бралась за кисть и не замечала, как твои работы, которые ты никому не показывала, становилась всё лучше и лучше. И это всё благодаря мне! И только мне! Сама же ты ничто без меня – без своего таланта!