Ночь в Пещерах

Протяжный звон колокола разлился луной среди сгущавшейся мглы, созывая прихожан на вечернюю службу. Плотнее укутавшись в шинель, подпоручик в отставке Платон Фёдорович быстрее направился прочь от собора, на собственное бдение. Полученные недавно деньги позволяли вновь пуститься в паломничество по всем целовальникам города, нетерпеливо ждущим прихода постоянного клиента. Именно с этой целью направился он к центру города, чтобы соединиться с товарищами — не пьяница, он всё-таки, чтобы наклеиваться в одиночку — и распотрошить алкогольный резерв города.

Погруженный в грядущее торжество, он незаметным для себя образом направился к месту сбора через Болдину гору. Среди обнажённых деревьев неспокойным путником ходил ветер, беспорядочно колебля безжизненные ветки. Выйдя из задумчивости, Платон обнаружил странность своего маршрута и решил обойти гору снизу, через Антониевы пещеры, дабы не тратить силы на подъём. Неровным шагом ступая по замёрзшей земле, Платон отчаянно боролся с захватывающей его тело качкой, твердо вознамерившись соединиться с коллегами и довести дело до нужной кондиции. Желая приободрить себя в нелёгком деле и скрасить путь, он что есть силы заголосил одну шутливую песнь неприличного содержания, что не помешало ему услышать в предночной тиши, как лежащие справа от него кусты разразились лёгким треском. Платон остановился. Несмотря на его воздушное состояние, он не был навинчен до той степени, чтобы изменить военным привычкам и допустить беспечность. Но, сколь он не вглядывался, ничего достойного внимания заметить так и не смог. Ускорив шаг, подпоручик уже перестал распевать начатую было песнь. Сухой шелест донёсся вновь. Нет, просто так он это оставить не может. Выхватив из шинели нож — безопасность никогда не бывает лишней — он решительным шагом, насколько мог, направился к коварным зарослям, дабы положить конец этой нелепой сцены. Но, лишь только он разнял руками уставшие сучья, как мигом услышал лёгкие шаги, приглушённые травой и ощутил сзади чьё-то присутствие. Тяжёлый удар по голове прервал всякие попытки оказать сопротивление. Огромное, беспредельное и чуждое ничто скользнуло мимо и приняло его разум.

Очнулся он на холодном каменном полу. Сколько времени прошло? 5 минут, полчаса, час, два или все три? Попытки осмотреться ни к чему не привели, как так вокруг роилась лишь кромешная тьма. Сделав попытку подняться, Платон ощутив жгучую спицу боли, пронзившую его череп навылет. Встав на ноги, подпоручик протянул руку вперёд и аккуратными шагами направился вперёд. Стена не заставила себя долго искать. Уткнувшись в преграду, Платон быстро её ощупал. Это был грубый и шероховатый камень с неправильной поверхностью. Держась стены, он за пару секунд нашёл проход вперёд, в глубине которого всё также не было видно света. Прислонившись к стене, Платон решил, что стоит подождать, покамест глаза не привыкнут к темноте, а там уж всё выяснится, — бродить наобум в потёмках дело крайне сомнительное и один раз уже чуть не стоило ему жизни. Через пять минут кажущаяся непроницаемой стена тьмы пошатнулась и приподняла подол своей мантии. Наконец-то можно было осмотреться.

Платон находился в небольшой круглой комнате с покрытой известью стенами, перед ним находился проход в дальнейшие глубины катакомб, а позади закрытый валуном вход. Молния внезапной догадки ужасом прожгла душу Платона. Он находиться в Антониевых пещерах. Подбежав к входу, подпоручик рассыпался в бессмысленных попытках отворить камень. Уразумев бесплодность затеи, он разразился истошными криками и оствервенелыми удара и по злосчастной каменной глыбе. В ответ раздалась лишь гнетущая тишина. Жгучая боль в кулаках заставила его прийти в себя.

Часто он слышал от старожил странные истории о людях, которые таинственным образом оказывались в запечатанных заброшенных церквях и монастырях, особенно же часто говорили о этом древнем пристанище печерского старца. С трудом подняв со дна памяти крупицы воспоминаний, Платон попытался собрать из них единую картину. Чаще всего говорили, что в подобных напастях самое главное — дожить до рассвета или найти выход. Второй вариант выглядел более привлекательно, особенно же в связи с тем, что Антониевы пещеры были наделены многочисленными проходами, которые народные молва продлила аж до пределов древнего стольного града. Правда, большинство из них должно быть, уже давно засыпано... впрочем, неважно, — рисковать нечем. Решительно сжав кулаки и тряхнув гривой, Платон Феодорович подтвердил своё решение.

Шагом плывя среди столетних каменных стен, он быстро пройдя коридор и несколько комнат, он оказался в небольшой круглой церкви. Тихое металлическое лязганье прорезало глубокий заслон тишины. Внимательно прислушавшись, Платон как будто услышал неразборчивые слова, льющиеся в смутно знакомом потоке. Лязганье металла повторялось с методической точностью. Неожиданно подземная церковь разразилась торжественно-сдавленным криком, будто бы вырвавшимся из глубин немолчного камня. Платон почувствовал, как вспотела прилипшая к его телу рубашка. Нервными взмахами рук Платон надеялся отделаться от навязчивых звуков, для которых не место в безжизненнвх стенах, но они не вняли его желанию и, напротив, лишь увеличивались и увеличивались, вырисовывались с каждой секундой всё чётче и чётче.

—Проклятье, следует завязывать с вином, поскольку становится не смешно.

Было ли это последствием винных испарений или нет, но менее страшно от этого, в любом случае, не становилось. Коротким рывком Платон вынырнул из церкви и понёсся по коридору. Звуки ушли. Замедлив шаг, он тревожно выдохнул. Плохи дела.

Возобновив путь, он попал в кельи братии, ставшие ещё много лет назад их же могилами и костницами. Аскетическое жильё жителей подземелья было обставлено без какого-либо либо минимального удобства и заменой мебели служили лишь углубления в горной толще, на тёмном фоне которой столь отчётливо были видны белевшие груды костей, наполнившие священные покои благодаря милости монгольского меча. Беспорядочные груды и зияющие пустотами черепа, среди которых находились и детские, представляли поистине жуткое зрелище, особенно же при описанных выше обстоятельствах. Нервно сглотнув ком в горле, появившийся при кинутом взгляде на первую попавшуюся келью, Платон украдкой, словно бы боясь потревожить покой лежащих здесь костей, поплелся дальше. Молчавшие стены вновь зашептали. Сначала в их шепоте не было ничего тревожного, но затем очень быстро он наполнился раздирающим душу страхом, сочащимся из каждого кусочка стены. Каждая струйка шёпота сливалась с другой, создавая единый могучий поток, хор, сотрясающий собой невозмутимые толщи камня. Неожиданно, так же как и появились, голоса смокли. Ужасный вопль ветром разнёсся по затихшим было подземным чертогам. Сразу же за ним последовал другой, ещё более страшный и удручающий. Из раскрытого ящика Пандоры бешеным галопом начали быстрее и быстрее вылетать мучительные вопли, перемежёвывающиеся с дикими и варварскими окриками, в сущности которых можно было ясно различить торжествующие нотки. Растерянно замотыляв головой по сторонам, Платон тщетно пытался найти источник шума, в реальности которого у него уже не оставалось сомнений. Теперь уже казалось, что крики и стоны исходили вовсе не из стен, но прямо из груд почивших костей. Несмотря на темноту, царившую в безжизненных кельях, Платон увидел, как в белевшей груде едва заметным образом тронулась одна кость, другая... Несмотря на бравое военное прошлое и участие в турецкой кампании, нервы бывшего вояки не выдержали атаки жгучего, животного страха, обрушившегося на них с адской силой. Потеряв контроль над собой, он мгновенно выбежал из проклятого коридора. Забежав в достаточно просторное прямоугольное помещение, он упёрся руками в колени, не столь чтобы отдохнуть, сколь обдумать пережитое. Думалось чрезвычайно скверно, так как при одной мысли о произошедшем разум беспомощно потухал и цепенел в страхе, не в силах ничего объяснить или успокоиться.

Долго простояв в подобной позиции, Платон заметил, что в зале слишком уж светло. Тяжело разогнавшись, он увидел, что пол зала был опоясан кольцом из сталагмитов горящих свечей, возглавляемых триумвиратом из древних и массивных канделябров. Прямо перед ним, всего в каких-нибудь трёх шагах, высился спиной чернец, укрытый с ног до головы толщей чёрной мантии. С губ монахи непрестанно слетали молитвенные славословия, вникнуть в суть которых мешала их неразборчивость и тихость. С трудом отодвинув безумное объяснение, Платон заставил себя поверить, что это — живой человек и долгожданный ключ к его освобождению из заточения. Чернец, рассуждал он, уж точно знает выход из этого места и, будем надеяться, согласиться вывести и меня. Промявшись в нерешительстве пару секунд, мысленно подбирая обращение к монаху, он наконец-то заговорил:

—Прошу прощение, святой отец, действием злой волей я оказался запертым в стенах этой святой пещеры, — не мог ли вы, по своему милосердию, вывести меня из этой мрачной обители на божий свет?

Увидев, что молитвенный поток не прекратился, а фигура монаха всё также стояла истуканом, Платон повторил просьбу, на сей раз громче. Тщетно. Изрядно раздражаясь и еле сдерживая гнев, перемешенный со страхом, что фантастическая догадка оказывается верной, он снова повторил обращение. И снова тщетно. Подумав, что надо менять тактику, Платон наобум задал вопрос молчаливому чернцу:

—Как тебя зовут, святой отче?

—Тарасий, — неожиданно последовал чёткий ответ, как бы вылитый в общую молитвенную тональность инока.

Обрадованный нечаянным успехом, Платон в четвёртый раз повторил прежний запрос. Чернец молча развернулся к нему. Вперив взор в капюшон монаха, Платон напрасно всматривался в его глубины, надеясь увидеть родные, плотские черты лица, которые выведут его ум из сверхъестественного бреда и мистического настроения, охватившего его в этом месте, но тайна лица оказалась недосягаемой — чёрная пропасть, зияющая под грубой тканью казалась бездонной. «Ну, хоть чётки перебирает, деревянные, надёжные, значит, точно не марево, да и не просвечивается он, а стоит, словно живой. Почему, впрочем, "словно"? Он и есть живой», — заверял сам себя подпоручик, вглядываясь в аскетическую фигуру.

—Держат тебя взаперти, не каменные стены, но мыслимые, воздвигнутые тобой же. Лишь только сам ты можешь их преодолеть и выйти на Божий свет, — загадочно отмолвил инок.

Полученный ответ обескуражил Платона, впрочем, подумал он, от монахов очень даже нужно было ожидать подобного — слишком уж любят они всё сводить к непонятному морализаторству.

Твёрдо решившись добиться своего, он прямо попросил ввести его из пещеры. Инок лишь грустно повёл капюшоном.

—Прости, чадо, но это не в моих силах.

—Почему же? — с едва скрываемым раздражением спросил подпоручик.

—Потому что я давно мёртв.

За этими страшными словами последовали мощный удары с толчками, поколебавшими, казалось, сами пещеры. Первое, что пришло в голову Платону была мысль о том, что их таранят. Вслед за названным тараном раздались гулкие, протяжные звуки, живо напоминавшие песнь колоколов, медленную в начале и всё убыстряющуюся по ходу дела до того момента, как медные языки слились в едином иступлённом крике начисто лишённом всякой гармонии и вызывающим лишь неуёмное чувство беды. Внезапно раздавшийся гулкий треск заглушил собой все другие звуки. Вслед за ним немедленно последовала канонада из яростный и свирепых криков, переходящих в откровенный и неприглядный вопль. Сердце Платона сжалось в предчувствии беды. Тарасий также обратил особое внимание на донёсшиеся вопли. Медленно задрав голову ввысь он устало произнёс:

—Свершилось.

Тотчас с этим суровая сталь пробилась сквозь мантию инока и оторвала голову от остального тела. Чёрный капюшон с неестественной медлительностью полетел вниз и плавно растворился в воздухе, как лёд под языком огня. Вытянутое же тело монаха беспомощно качнулось и без всякого звука рухнуло вперёд, расставшись прямо перед ногами Платона. Резкий порыв непонятно откуда взявшегося морозного ветра затушил разом почти все свечи, снова опутав чертог липкими щупальцами темноты. Позади дважды лишённого тела открылся убийца, внешний вид которого производил гнетущее впечатление, — это был настоящий, истый монгол кровавых времён опустошительных походов великой азиатской армии, облачённый и вооружённой соответственно своему веку. Отерев топорик о свою же броню, азиат, расплывшись в грозной гримасе, бросил свирепый взгляд на Платона, после чего медленно, вкушая удовольствие от страха жертвы, направился к нему. Подпоручик полагал, что призраку — а живым этот архаический пережиток уж точно не мог быть — не должно быть дела до живых, но жестоко разочаровался в своих расчётах. Кровавая тень прошлого занесла окровавленный топорик и непременно вонзила бы его в голову Платона, не успей он благодаря армейской привычке увернуться в последний момент. Ошарашенно попятившись в сторону, он наткнулся на железный канделябр. Следуя порыву своей залихвасткой натуры, Платон ловко схватил железную конструкцию и со всей силы ударил ею по меховой шапке азиата. Или же... нет? Вопреки ожиданием подпоручика канделябр нисколько не повредил и даже не смутил монгола, вновь занёсшего топорик для удара. Металлический визг наполнил собой пещеру — сцепившись с выставленным вперёд канделябром топорик не достиг своей цели, выпустив сноп искр. Разозлённый неудачей азиат ещё раз с силой взмахнул смертельным орудием. Выставленный канделябр вновь спас жизнь Платона, но от мощи удара ветхий металл раскололся. Отбросив в сторону бесполезный металлолом, подпоручик быстро вильнул за монгола и со всех ног побежал обратно, в кельи, не подумав, что сам загоняет себя в ловушку.

Вбежав в импровизированную монашескую костницу, Платон застыл, как завороженной, не в силе пошевелиться от захлестнувшей его волны жгучего страха. За последние пять минут кельи преобразились самым удивительным образом. Железные решётки, сковывающие проход к скромным монашеским обителям, были грубо вырваны, белевшие груды костей целиком исчезли, вместо них по каменным стенам торжественно шествовали длинной вереницей чудаковатые тени, в очертаниях которых Платон скоро распознал монашеское одеяние. Своды также освятились таинственными отблесками, словно от факелов, которых, однако, нигде не было видно. Неотрывно наблюдая за ходом теневой процессии, подпоручик заметил, как некоторые тени начали постепенно выступать из стены, обрисовываясь в чувственную плоть и обритая глас, монотонно вторящий тихую молитву, и цвет.

Из-за коридора, ведущего к второй церкви, послышался табун торопливых шагов, перемежёванных с лютыми криками. Тени на стенах дрогнули. То, что произошло после Платон слабо понял. Ужасным разрядом в мирное упокоище вломился неистовый ветер, ревущий сотнями голосов и, развеяв тени на стенах, претворился в группу монголов, точно таких же, как недавно виденный Платоном азиат. В мгновение ока рассыпавшись по кельям, они спохватали монахов за кто что мог и начали их беспощадно бить о стены, высеченные каменные кровати и пол, добивая смертельно раненных и захлебнушихся кровью страдальцев ударами топориков. Склизкий алый ручей соединялся с вторым, третьим, четвёртым, сливался в единое целое, жуткое озеро из глубин которого вопияли голоса невинно пострадавших, обличающих творимое беззаконие и нанесённое им поругание. Ближайший к Платону монгол, особо свирепо расправившейся с монахом и надругавшийся над телом после смерти, скользнул взглядом по подпоручику и расплылся в диком оскале, который только сейчас заметил, что лицевая часть черепа азиата была полностью обнажена от плоти.

Сердце бешено заколотилось, а грудь сковала ноющая боль. Не отрывая взгляд от горящих глаз монгола, из-за боязни подставить спину этой бестии, Платон начал медленными шагами отступать назад. Азиат последовал за ним. Необходимо ускорить шаг. Словно считав мысли беглеца, монгол неожиданным рывком выпустил в Платона топорик. Блеск от орошённого кровью металла пронёсся буквально над правым плечом увернувшегося подпоручика, вызвав приступ жгучей боли — хоть азиат и промахнулся, но всё же оставил на теле жертвы кровавую роспись. Поскольку рана была абсолютно реальной и осязаемой, теперь страх уж точно перестал быть воображаемым — приведения, оказывается, могут убить тебя не хуже живых. Механически схватившись за раненное плечо, Платон вновь ощутил жгучее, как прикосновение крапивы, и нестерпимое жжение, что заставило его тотчас отдёрнуть руку. Страх за свою жизнь заставил Платона бежать так быстро, как не бегал он со времён войны. Стремительно рассекая воздух, неслась впотьмах худощавая фигура, заметно скорченная у левого плеча. Сзади его слышались торопливые шаги и яростный гул преследователей, очевидно, проклинающих беглеца всеми своими божками. Отчётливо слышалось нервное дыхание и отчаянно гудело в метущимся ритме сердце, несущиеся подобно всаднику на бешеном коне. Любые попытки придавить и сбавить темп скачки оканчивались провалом. Платон отчётливо чувствовал, как вздыбились волосы и вспотела кожа, но ничего не мог с этим поделать. В беспорядочной сумбурной массе проносились однообразные стены перед глазами, спуск вниз, поворот, снова, подъём.

Вбежав в просторный зал Платон схватил себя на мысли, что он тут был. Потушенные свечные сталагмиты на полу и рассеченные остатки канделябры подтвердили правильность его мысли. Шум преследования не дал ему обдумать это открытие. Нырнув в первый попавшийся проход он продолжил сумасшедший побег. Вновь выбежав в зал, он вновь осмотрелся и вновь увидел, что оказался в том же месте. «Чертовщина какая-то». Может, стоит попытаться вернуться назад? Знакомый чертог ожидал его и в конце этого пути. Один вид потухших свечей стал приводить Платона в отчаянье, кажется, он попал в заколдованный круг и теперь ему из него не выбраться.

—Возьми ключ от тела моего и спускайся вниз, — неожиданно протянул смутно знакомый голос.

Удивленный Платон испуганно осмотрелся по сторонам. Никого не было.

—Опусти взгляд свой долу, — приказал таинственный голос.

Последовав этому совету, подпоручик заметил распростертое по полу обезглавленное тело Тарасия, из которого вновь раздалось:

—Быстрей, торопись, бери ключ — нет времени для промедления. Справа от меня есть решётчатая дверь — она и выведет тебя отсюда.

Действительно, долетавшие из коридора вопли преследователей становились всё ближе. Необходимо действовать. Осторожно подойдя к телу, Платон после обыска нашёл старый поцарапанным ключ. Подгоняемый страхом преследования, он орлом кинулся на поиски двери и, найдя её, поспешно впрыгнул в проход, затворив под скрежет металла путь назад. Путь вниз проходил под солидным уклоном и Платону уже было пришла мысль о том, что он так спуститься в ад, как спуск резко выпрямился. В тоже время по подземному проходу эхом разнёсся жалобный и скрипучий плач сорванной с петель двери. Быстрей, быстрей. Низкие своды упрямо продолжают уходить в нескончаемую даль. Шаги преследователей раздаются ближе. Уже слышно сбитое дыхание. Грозные руки тянутся из-за раскинувшийся позади тьмы. Сердце делает последний рывок и... застывает. Зрение тухнет и тьма заполняет всё. Отчаянным движением Платон кидает взгляд ввысь и чувствует, как из-под ног уходит почва, а он падает в бездонное ничто.

Платон Феодорович Фабулов был найден своими согражданами лишь через две недели за многие километры от родного города подле Печерской Лавры. Заросший щетиной мужчина экзальтированно вытаращивал глаза из орбит, артистично размахивал руками и вдохновенно рассказывал о своих заключениях облепившей его толпе зевак с жадно раскрытыми ртами. После напряжённого финала слушатели всегда задавали вопрос: так как он оказался здесь, на другом берегу Днепра? Ответ был неизменным: благодаря древнему ходу, протянувшемся от одной обители святого Антония до другой. Некоторые злые языки, впрочем, утверждали, что видели пропадавшего Платона в некоторых местечковых шинках и кабаках, где он за две недели промотал всю полученную сумму, но ведь мы не будем же подвергать сомнению столь чудесный рассказ ради низкого скептицизма?