Дом на проспекте

Дом на проспекте

Случались ли в вашей жизни такие дни, когда хотелось волком выть и сжигать мосты синим пламенем? Тот день был именно таким.

Я бесцельно бродила по улицам города, обесцвеченного умирающей поздней осенью. Предательство любимого человека разъедало сердце, оставляя в груди незаживающие кровавые раны. Я почти задыхалась от застрявшего в горле крика и невозможности выорать боль изнутри. Слёзы, обычно несущие облегчение, уходили внутрь, так и не пролившись. Казалось, что ничего страшнее и мучительнее уже никогда не будет... Я ошибалась.

***
— Сдохнут, все сдохнут. Энти – первыми, энтот – потом, энта – последней, – невнятное бормотание проникло в моё сознание, как писк назойливого комара, и заставило выйти из состояния отрешённости. Я обернулась и увидела благообразную старушку интеллигентного вида.
— Что вы сказали? – вопрос слетел с губ неожиданно даже для меня самой. Обычно я не разговариваю с незнакомыми людьми, особенно со странными. А бабуля явно относилась к последним.
— Я говорю, что сдаю меблированную комнату как раз для такой милой девушки, как вы, – приветливо улыбнулась она, кокетливо приподнимая чёрную сетку вуали. Я поразилась красивой речи, молодому голосу и не по-старчески ярким голубым глазам незнакомки. Только что было «энти», «энтот» да «энта», и тут такое.
— Но я не...
— Разве? – тонко выщипанные брови старушки сложились домиком. – Мне показалось, что вам срочно нужно съехать со старой квартиры.
— В общем-то, да, – промямлила я, наконец, осознав, что перемены в моей жизни неизбежны. – Я что, разговаривала вслух?
— Можно сказать и так, – женщина бесцеремонно взяла меня под руку.

Я ощутила давно забытый запах духов, которые нежно любила моя прабабушка. «Красная Москва», – удивлённо подумала я. Аромат не сняли с производства, и всё же он считался редкостью.
— «Букет императрицы», – озвучила моя спутница. – Нам туда, – она указала в сторону высокого дома в стиле северный модерн. Здание, серой громадой высившееся посреди проспекта, показалось мне знакомым. Скорее всего, видела когда-то на фото или в экскурсионных буклетах. Таков город – что ни дом, то дворец.
— Солидно, – вслух произнесла я, когда мы входили через стрельчатую арку парадной, украшенной изображениями четырёх каменных сов. Они были выполнены настолько детально, что казались живыми. Я невольно отвела взгляд от круглых выпученных глаз гранитных хищниц.
— Энти – дети, энтот – милай, энта – я. Сошлись планиды! – буркнула старуха.
— Что? – вновь переспросила я.
— Я говорю, нам на третий этаж, – она вновь улыбнулась, обнаружив ряд белоснежных ровных зубов, ухватила меня за руку и повлекла вверх по красной ковровой дорожке.

Бабуля оказалась на удивление прыткой. Я едва за ней поспевала, то и дело спотыкаясь на мелком шаге многочисленных мраморных ступеней.
— Извините, – сбивчиво начала я, задохнувшись от быстрого подъёма, – Я не представилась. Да и вы тоже...
Она остановилась двумя ступенями выше и обернулась, надменно посмотрев на меня.
— Неужели? Вас ведь Людой зовут? Людмилой Руслановной Гренкиной?
Я кивнула, едва протолкнув образовавшийся в горле ком, ведь я точно помнила, что не называла своего имени.
— А я Типулова Нина Тимофеевна, – она стянула лайковую перчатку и протянула мне руку с таким величием, словно я должна была не пожать её, а поцеловать.
— П-приятно познакомиться, – я слегка коснулась тонких холодных пальцев женщины, отметив едва заметный элегантный маникюр.
— Бросьте, милая. Вам же неприятно, – фыркнула Нина Тимофеевна. – Мало того, вы всё время клянёте себя за мягкотелость и слабохарактерность, не позволившие отказаться от моего предложения. Хотя я думаю, что в конкретном случае дело не в отсутствии характера, а в элементарном любопытстве и моей... как бы это сказать... Да! Точно! Беспардонности! Вы ведь так подумали, не правда ли?
— Но я...
— Что за манера мямлить?! – вдруг рявкнула старуха и, подавшись вперёд, зашамкала враз обеззубевшим ртом: – Энти – на завтрак, энтот – на обед, энта – на ужин.
Она облизнула узкие губы длинным красным языком. От испуга я сделала шаг назад и оступилась, но когтистые пальцы вцепились в отворот плаща, удержав меня от падения.
— Осторожно, дорогая! – воскликнула Нина Тимофеевна, приняв прежний аристократический облик. – Вам стоит быть более внимательной!

Остатки морока растаяли в воздухе, словно ничего и не было.
— Кажется, я заболеваю, – пояснила я, прикоснувшись к покрывшемуся испариной лбу. – Пожалуй, стоит отложить осмотр комнаты на другой раз.

Конечно, ни о каком другом разе и речи быть не могло. В тот миг мне хотелось со всех ног бежать из проклятого дома с его давящей каменной серостью и жуткой ведьмой-хозяйкой.
— Зачем же в другой? – тонкая бровь насмешливо взлетела вверх, левый глаз старухи потемнел, став почти чёрным. – Мы уже почти пришли.

Совершенно непостижимым образом мы очутились у двери, сияющей свежим лаком и новой позолоченной фурнитурой. Я ошарашено смотрела на затейливую табличку с гравировкой «№ 9. Г-жа Л.Р. Гренкина, гр.кр. – 1, р.ф. – отр.».
— Но как... – я почувствовала, что задыхаюсь от невозможности найти выход из этого бреда.
— Да что вы заладили «но я», «но как»? – отмахнулась Нина Тимофеевна. – Всё просто. Я услышала вас, вы – меня... И да, я взяла на себя смелость и приказала доставить сюда ваши вещи.
Она щёлкнула пальцами, и дверь отворилась. Прямо передо мной на коленях стоял он, виновник моих страданий, причина разбитого сердца и сломанной жизни.
— Костя? – я изумлённо рассматривала нелепые серые боксеры, домашнюю растянутую футболку с надписью «Дай бог каждой такого, как я», худые волосатые ноги в дырявых носках и испуганное лицо, посиневшее от пятидневной щетины. Рядом стоял мой клетчатый дорожный чемодан и спортивная сумка на молнии.

Костя тоскливо посмотрел на меня и промычал что-то нечленораздельное.
— Ваше? Брать будете? – спросила старуха.
— Моё, – я утвердительно кивнула в ответ.

— Тогда располагайтесь, – деловито продолжила она и, брезгливо наморщив нос, добавила: – Как управитесь, прислугу отошлите на кухню. Клавдия Сергеевна её... его покормит.
— А как же с оплатой? – спохватилась я, решив, что переночую здесь, а наутро обязательно подыщу что-то другое.

Нина Тимофеевна вынула из кармана лист и сунула мне в руки. Согласно договору, написанному каллиграфическими завитушками, комната мне предоставлялась на определённый срок. В качестве оплаты указывались некие «услуги, ограниченные рамками личной совместимости с собственниками жилья». Далее шла приписка мелким остроконечным почерком, разобрать который я оказалась не в силах. Что такое «определённый срок» и причём тут личная совместимость, я уточнять не стала. Просто поставила свою подпись предложенной ручкой и вернула документ хозяйке, затем переступила через порог и закрыла дверь.

***
Вы спросите, где был мой разум, и почему я сразу не сбежала из особняка с совами? У меня нет ответа. Внешне сохраняя рассудок, я, словно кукла, управляемая искусным кукловодом, продолжала играть навязанную мне роль, всё больше запутываясь в расставленных силках.

По совету старухи я быстро сбагрила лишившегося языка Костю на кухню, искренне недоумевая, как могла любить такое несуразное жалкое существо, и принялась разбирать вещи. Скромный гардероб легко разместился в большом шкафу из красного дерева. Я с удивлением прочитала надпись на латунной печати – «Мастерская Генриха Гамбса, 1903 год». Мне тут же вспомнилось бессмертное произведение Ильфа и Петрова. Я взглянула на пару стульев с атласной обивкой и хихикнула.

Комната была невелика и привлекала своей изысканной дорогой простотой, свойственной обстановке начала прошлого века. Кроме указанного шкафа и стульев, здесь был письменный стол, узкая кровать, и небольшой туалетный столик. Высокое стрельчатое окно, наглухо затянутое деревянным переплётом, выходило прямо на проспект. К сожалению, дотянуться до него у меня не было никакой возможности. Нижний край рамы начинался едва ли не на уровне моих глаз, а вставать на антикварную мебель, чтобы поглазеть на улицу, не позволяла совесть.

Я прошлась вдоль стен, провела пальцем по красным шёлковым обоям, оценив ручную работу мастеров росписи. Посидела за столом, прикоснулась к матовому стеклу плафона настольной лампы. Повернула винтажный выключатель – тёплый зеленоватый свет рассеял вечерний сумрак, загнав его в углы прямоугольного помещения.
— Мюр и Мерелиз. 1913-й, – прошелестел знакомый голос. Я обернулась. В дверях стояла Нина Тимофеевна. Факт её незаметного появления меня неприятно поразил. В то же время я испытывала мучительно-сладкое чувство притяжения к этой старой малознакомой женщине.
— О чём вы? – переспросила я.
— Мой отец, Тимофей Янович Типулов, одним из первых в Санкт-Петербурге провёл в дом электричество. Ни революция, ни войны не смогли уничтожить этот дом и нашу семью, – пояснила хозяйка и со вздохом сожаления добавила: – Нынешние, правда, измельчали.

Было в её голосе что-то презрительное, касающееся лично меня. Кожа моя покрылась мурашками.
— Сколько же вам лет? – искренне удивилась я, пытаясь сопоставить даты.
— Столько не живут, – собеседница расхохоталась, зловеще, с хрипотцой, так, что аура аристократизма моментально дала трещину и дешёвой золотой мишурой облетела с хозяйки дома, вновь превратив её в жуткую беззубую старуху. – Энти... Энтот... Энта...

Я вжалась в неудобную спинку знаменитого гамбсовского стула, застыв в круглом пятне спасительного света. Не в силах пошевелиться, я заворожено наблюдала, как костлявые руки ведьмы, слившись с гротескными чёрными тенями, вытягиваются в попытке дотянуться до моих ног.
— А-а-а! – связки рвались в попытке докричаться хоть до кого-нибудь, кто мог бы помочь, но звука не было.

***
— Людк, а Людк! Кончай дрыхнуть! Полдень уже! Назвала гостей, а сама спишь!
Я с трудом разлепила веки и удивлённо уставилась на мельтешащую по комнате Сашку.
— Ты что здесь делаешь? – осипшим голосом спросила я, вглядываясь в лицо младшей сестры, с которой не виделась с момента переезда к Костику.
— Как это, что? – возмутилась она. – Гренкина, очнись! Ты вчера позвонила, сказала, что бросила идиота Костика, и позвала нас с Мишкой на новоселье.
— Так Миша тоже здесь? – я заозиралась по сторонам в поисках брата. Они с Сашкой были близнецами, переехали в Питер вслед за мной и вместе снимали комнатушку в старой облезлой коммуналке на Гороховой, искренне считая преимуществом близость к центру.
— Ага! Он с домовладелицей комнаты смотрит! – Сашка присела на край кровати и возбуждённо заговорила: – Твоя хозяйка, просто прелесть какая-то дореволюционная, предложила нам раздельные помещения в соседнем крыле! Представляешь, безвозмездно! Сказала, что мы какие-то там дальние родственники!
— Кому родственники? – не поняла я.
— Ну ей, Нине Тимофеевне! – пояснила Сашка и, внимательно всмотревшись в моё лицо, спросила: – Мать, ты чего, заболела? Бледная, голоса нет. Небось, вчера весь день под дождём шарахалась?
— Не городи чушь, – отмахнулась я. – Не было вчера никакого дождя.
— Точно заболела, – Сашка покачала головой. – Уже три дня льёт без остановки. Ничего, я сейчас мигом слетаю на кухню к Клавдии, попрошу куриного бульона, и зашлю Мишку в аптеку!

Сашка со свойственной ей пылкостью умчалась, оставив меня в одиночестве переваривать полученную информацию. Возможно, она права, и я действительно заболела. Этим легко объясняются странные видения, провалы в памяти, севший голос. Не давала покоя мысль о родстве с Ниной Тимофеевной и, видимо, относящийся к этому пункт договора о найме жилья. Странно всё это. Надо переговорить с близнецами и бежать прочь из этого дома.

Я попробовала сесть. Голова отчаянно кружилась. Пришлось вновь принять горизонтальное положение. Ничего, как только поправлюсь...

Мир поплыл перед глазами, обращая предметы в багровые пульсирующие пятна, соединяющиеся тонкими нитями артерий, капилляров и вен в сложную систему, центром которой было мерзкое безликое существо. Оно дремало в тёмном углу, прямо над остриём стрельчатого окна, наполовину заполненного нереальной пурпурной луной.

Я ощущала себя мухой, застрявшей в истекающей кровью сети. И чем больше усилий я прикладывала, чтобы освободиться, тем сильнее запутывалась. Кровать превратилась в зловонную трясину перемолотой и гниющей плоти. Я медленно погружалась в ад. Осколки костей царапали воспалённую кожу, впуская в раны трупный яд.

Наконец чудовище очнулось, привлечённое движением. Словно прислушиваясь, оно запрокинуло вверх страшную плоскую голову, и раскрыло пасть:
— Энта моя-я-я!
— Ещё не время! – глубокий мужской голос вырвал меня из кошмара. Я глубоко вздохнула и погрузилась в долгий, лишённый видений, сон.

***
Всю следующую неделю я боролась с навалившейся на меня болезнью. Сашка постоянно дежурила у моей постели, а вот Миша навестил всего лишь пару раз, сославшись на загруженность и необходимость содержать себя и двух сестёр.

Приглашённый доктор сказал, что моё состояние вызвано сильным эмоциональным потрясением, явившимся следствием разрыва с любимым человеком. Конечно, я тут же спросила про сосланного на кухню Костика, но, по словам Сашки и Нины Тимофеевны, никакого Костика в доме никогда не было. Зато появился кузен хозяйки, Николай.

Моложавый мужчина лет сорока, с модно стриженой бородкой и едва тронувшей виски благородной сединой, был представлен мне, едва я смогла покинуть комнату и спуститься в гостиную к ужину. Увидев его со спины, я невольно вздрогнула, на мгновение решив, что это опостылевший Костик заявился сюда, чтобы просить прощения. Но мужчина обернулся, и мнимое сходство тотчас растаяло, как дым.

Николай тут же принялся ухаживать за мной, что вызвало плохо скрываемое недовольство хозяйки.
— Ещё не время! – раздражённо процедила она, проходя мимо братца, который безумолку болтал на тему старинной моды и фамильных портретов, украшавших стены гостиной. Он иронично хмыкнул на выпад двоюродной сестры и, склонившись ко мне, вполголоса сказал:
— А вам, Людмила, было бы очень к лицу платье в стиле «неогрек». Жемчуг и сапфиры отлично подошли бы к цвету вашей кожи и глаз.

Намёк был на наряд и фамильные драгоценности Типуловых, изображённые на портрете бабушки Нины Тимофеевны. Хозяйка дома побледнела, в глазах появился недобрый огонёк. Я же и вовсе готова была провалиться на месте. Лицо моё пылало, кусок не шёл в горло. Зато Сашка довольно ухмылялась и многозначительно подмигивала, косясь на беспардонного ухажёра.

— А что, – говорила она, сидя на кровати в моей комнате, куда мы поднялись после ужина, – Николай – мужчина видный, с наследством. Красавчик опять же, и образованный! Одевается стильно, не как старпёр.
— Не болтай ерунды! – парировала я. – Не забывай, что мы с ним, вроде как, родственники! К тому же он старше меня лет на пятнадцать!
— Ой, седьмая вода на киселе, и то не доказано! – продолжала ёрничать Сашка. – Пятнадцать лет – не такая уж большая разница...
— Да дело не в этом, – задумчиво произнесла я, присаживаясь рядом.
— А в чём? – Сашка непонимающе посмотрела на меня.
— Как думаешь, зачем он дразнил Нину Тимофеевну?
— Ну... – Сашка наморщила лоб и расхохоталась: – Просто так! Потому что ты ему нравишься, а она старая грымза!
— Да не такая уж и старая, – серьёзно продолжила я. – В момент нашего знакомства она выглядела лет на восемьдесят, а сейчас ей можно дать не больше шестидесяти.
— Да брось, – сестра улыбнулась. – Ну не вампир же она! Просто ты тогда заболевала. Тебе и показалось.
— А давай позвоним Костику? – я озвучила внезапно пришедшую в голову мысль. – Или родителям в деревню?
Я начала метаться по комнате в поисках телефона, о котором за время пребывания в доме с совами не вспомнила ни разу.
— А ну, сядь! – Сашка оборвала меня, резко толкнув на постель. – Никому ты звонить не будешь!

Я вгляделась в почерневшие глаза стоящей надо мной девушки и поняла, что это не Сашка! Не моя Сашка – подменыш в теле сестры!
— Да кто ты такая?! – я вцепилась в тонкие запястья, прижимающие меня к кровати, и попыталась высвободиться. Позади подменыша возникла фигура.
— Миша, помоги! – заорала я. Но тот лишь хмыкнул и всем весом навалился на мои ноги.

***
Сны и кошмарные видения оказались реальностью. Тело превратилось в сплошную горячую боль. В темноте, подсвеченной багряным маревом, я видела сосуды, извлечённые из моего тела. Длинные, провисшие под тяжестью рубиновой жидкости, они гирляндами тянулись к тёмному углу над готическим окном. Я ощущала, как спрятавшийся во мраке монстр с размеренностью хорошо отлаженного механизма высасывает мою кровь, поглощает душу. Все земные страхи, переживания и страдания казались ничтожными перед грядущей мучительной вечностью.

Чудовище удовлетворённо засопело, остановив дикую пытку, прислушалось, повернув голову в сторону двери. Хищный рот растянулся в подобии улыбки.
— Ещё две ночи, любимая. Трансформация закончится, и мы все сможем быть по-настоящему вместе, – проговорил знакомый голос. Я с трудом приоткрыла глаза. На фоне страшной кровавой луны появился силуэт. Взобравшийся на стол мужчина повернулся – стал различим бородатый профиль и резкий излом ворота накрахмаленной рубашки. Мужчина приблизил лицо к осклизлой морде висевшей под потолком твари и поцеловал её в налившиеся кровью тонкие губы.

***
Пожилая скромно одетая пара подошла к центральному входу высокого серого здания в стиле северный модерн. Супруги с изумлением осмотрели фасад, украшенный изображениями птиц. Восемь сов внимательно наблюдали за жизнью проспекта, крепко вцепившись когтями в каменный насест. Внезапно налетевший ветер, зашвырял людей снегом, заставил их ближе прижаться друг к другу. Пара поспешно скользнула внутрь готической арки и поднялась по ступеням к застеклённым дверям. Немного помедлив, мужчина поставил на пол корзинку с домашними закрутками и нажал на кнопку звонка.

Через некоторое время дверь распахнулась. Навстречу гостям вышла молодая женщина с пронзительными голубыми глазами, а следом за ней – высокий мужчина с модно стриженой бородкой и юноша с девушкой, похожие друг на друга, как две капли воды. После радостных приветствий и объятий семья скрылась в глубине дома.

«Папа с мамой приехали!», – подумала я и в отчаянии посмотрела на каменную птицу по правую сторону от себя. Бедный Костик пялился в пустоту круглыми бессмысленными глазами. Левее расположились ещё две фигуры, поменьше.