Маэстро/Пугачёва

 

Когда ты прикасаешься к Стейнвею,

И в зале постепенно гаснет свет,

мы далеки, маэстро мой,  как «да» и «нет». 

А если аплодируют так скверно,  как сегодня, 

мы далеки  как «да» и «до».

 Была бы я храбрей, я б цыкнула на них.

У дикарей естественное чувство ритма,

Но  экзальтация немолодых поклонниц

Из области  – она иной природы. 

Не помешал бы, правда, метроном,

Чтоб темп держали.  Или строгий первокурсник,

 Консерваторский мальчик... он учил меня считать

 ( раз – и, два – и, три – и, четыре – и …),

Подушечками пальцев нежно жалить

Далматский клавишный паркет, ладошку округлив;

учил не горбиться, не морщить ( «ради бога!» ) лоб,

и в целом  выглядеть  во время исполнения

 расслабленно  ( ты говорил мне

«перестань стараться!», а я старалась,

я была упрямой).

Маэстро мой, взгляни, я снова здесь,

В восьмом ряду, на стуле откидном,

Без подлокотников, без  гордости и цели.

Мне всё не пригодилось от и до:

«Собачий вальс», этюд садиста Черни,

 и «Ласковая просьба».

 

 Как известно,  восторг от темноты

Восторженного – чище. 

 

…Но именем  Ван Клиберна клянусь:

когда ты фалды дорогого фрака

легко  откидываешь перед тем, как сесть

за инструмент ( ты знаешь,  этот

жест подходит не для каждого солиста),

я слышу животом ноктюрн Шопена

с немного  пережатою педалью…

 

Маэстро мой,  и к музыке любовь

бывает алой, грешной, невзаимной.