Конкурс пилотов. Этап второй!

Друзья, во втором этапе конкурса читаем и голосуем за три понравившихся пилота!

1.

«Шнеерсон и копрофаги (космоопера в трех бездействиях с прологом)»

— Пятый, Пятый, я Ландыш! — надрывалась рация.

— Ландыш, это пятый, слышу вас превосходно, — ответил усталым баритоном с нотками сопрано диспетчер, ковыряя в носу. Сопля застряла в усах, а это всегда плохая примета. — Где вы сейчас находитесь?

— Мы в жопе! — трещала рация. — В жопе!

— Да понял я, — скривился Пятый, в миру Мирон Яковлевич Шнеерсон, отводя рацию подальше, — и нечего так орать...

Многие гадали на кофейной гуще, Шнеерсон гадал на соплях. Форма этой сопли напоминала персик что ли?

— Рекогносцировку на местности проводили? — уточнил он.

— Я же сказал, мы в жопе! — вновь завелась рация. — Это не фигура речи, мы в огромном анусе! Ты понимаешь? В анусе!

Шнеерсон с ипотекой и четырьмя малолетними отпрысками и сам был в какой-то степени в анусе, но не кричал об этом всем и каждому.

— Я так понимаю, спрашивать, что вы сейчас видите, бесполезно?

— Если мы отсюда выберемся, я убью тебя! — то ли в шутку, то ли серьезно пригрозил Ландыш из рации.

Отряд отправился на задание в субботу, а сегодня как раз была суббота, значит, отряд отправился на задание сегодня. Шнеерсон в очередной раз поразился своей рассудительности.

Он устроился диспетчером в филиал Великих Межзвездных Отрядов Сопротивления на этой необитаемой с виду планете с названием Копро-69 совсем недавно, в пятницу, а это... ну вы поняли.

Судьба швыряла Шнеерсона по галактике, как теннисный мячик, но он не унывал, и отвечал ей симметрично, в меру сил и умственных способностей.

— Пошла жара! — заорала рация. — Нам негде укрыться, а тут целая лавина! Это конец! Пятый, ты слышишь меня? Передай жене и детям, что я их любил! Понял? Любил!

Голос Ландыша потерялся в громогласном бурлении чего-то. Шнеерсон всмотрелся в экран навигатора, где бледно мерцала, и наконец погасла зеленая точка. Затем перевернул его вниз головой, издал короткое «бля» и опасливо огляделся.

Что ж, Шнеерсон был человеком слова. Жена Ландыша жила черт знает где, в созвездии Лупы-3-А, и чтоб туда добраться к исходу светового года, вылетать нужно было сегодня. Он достал заранее заготовленный бланк заявления на увольнение, поставил дату и засунул лист в факс.

Затем сгреб в рюкзак печеньки со стола — большой вопрос, будет ли новый диспетчер любить мучное — и встал с кресла. На мониторах мигали зеленые точки, на задании было еще с десяток других отрядов, но это уже не его, Шнеерсона, проблемы.

Бескрайний космос пристально смотрел на него, приглашая в себя.

2.

«Дорога в никуда»

Она всё же решила ехать.

Дорога не казалась ей слишком опасной. Каких-то двести километров по хорошему шоссе. В конце концов, её родители вообще не пользовались навигатором.

Да, ехать надо было. И она была готова к этой поездке. Вполне готова. Её машина отличалась от других легковых машин. Она была не слишком дорогой, но вполне удобной. И милая девушка решилась вверить ей своё бренное тело. Вождение машин, по мнению её матери, было уделом мужчин. Она всегда была против, чтобы её дочь получала водительские права. Это казалось нонсенсом. Зачем так рисковать, когда можно воспользоваться такси, или купить билет на автобус или поезд. Самолёты мама тоже не долюбливала. Быть уверенным в себе на высоте несколько тысяч километров невыполнимая задача. Страх невольно проникает душу, заставляет её дрожать, как у зайца.

Виолина всё это знала. Она всегда была уверена в одном, с нею ничего не может произойти. Ей никогда не захочется свернуть на едва приметную дорогу. Это было только в дурацких триллерах. Это там люди сворачивали не туда — и больше не возвращались. Никогда.

Виолина никогда не верила в сказки. Она старалась найти объяснение всему, даже полётам вздорной старухи, которую все считали колдуньей... В современном мире колдуний почти не осталось. Они все перекочевали в подсознание людей. По сути, они ведь никогда не существовали.

Колдуний Виолина не боялась. Она читала их своеобразными праврачами. Ей приходилось бывать в кабинете то терапевта, то невропатолога, то даже психиатра. Последнего она боялась, очень боялась. Именно от этого человека зависело её будущее. Тогда она охотно бы дала ему взятку лишь бы не потеть от странных неприятных вопросов.

Мать говорила, что хотела назвать её сначала Алисой. Но это имя уже было затёрто. Его давали любым, даже самым некрасивым младенцам женского пола. И быть сто первой по счёту Алисой было совсем не в кайф. Лучше быть единственной и неповторимой Виолиной.

Машина задорно подмигивала своими круглыми фарами. Она словно бы подбадривала свою хозяйку. Виолина собиралась накормить её самым вкусным бензином. Машина заменила ей многих подруг. Те вечно задавали глупые вопросы и хвастались своими абсолютно бездарными мужьями. Они были скорее нулями, чем единицами. Все эти Павлики, Игорьки или Сергеи. Они пытались клеиться к ней, говорили всякие глупости и тем более озлобляли Виолину. Она гордилась своей внешностью — милая блондинка, словно бы сошедшая с упаковки финского сыра.

Виолина улыбнулась. И села за руль...

3.

«Острый серп»

Мы вошли в главный дом, огромный деревянный сруб, выполненный современно, но кое-какие детали выдавали, что это постройка туземная, вольная. На окнах были ставни, но в этот момент они были открыты. Поднялись по грубо сколоченному крыльцу, вошли и оказались в небольшой комнатке, напоминающей предбанник. Вдоль стен, на бронзовых, старинных крюках, висели шубы, овчинные тулупы, кожаные охотничьи куртки и даже что-то напоминающее ненецкую малицу. Были и детские меховые куртки в пол, отороченные другого вида мехом. Обувь стояла тоже разнообразная, но больше высокие кожаные изящные сапоги.
Архип, оставивши нас осмотреться, скрылся за другой дверью, предложив нам перед этим так же снять свою верхнюю одежду, что мы и сделали.
Через несколько минут к нам вышла группа мужчин и женщин, женщины были облачены в славянские льняные сорочки, украшенные вышивкой, орнаментами. Мужчины в рубахах черного цвета, золоченой ниткой на которых были вышиты буквы, назначение и принадлежность которых я разобрать не мог.
Они стояли и молча наблюдали на нас, но в глазах я заметил интерес и приветливость.
— Добро пожаловать в наш дом. Обычно у нас не бывает гостей, но для вас мы решили сделать исключение. Увиденное сегодня может вас удивить. Мы живем по своим правилам. Сейчас я вас познакомлю с Фотинией и Горисветом. Отвечайте на их вопросы.

Мы вошли в большую комнату. Посередине стоял огромный стол из цельного камня. Стол был человек на 20. Вокруг него сидели мужчины и смеялись. Один из них рассказывал какую-то историю и отрезал ножом кусок мяса от большого отварного поросенка или кабана.

4. 

«Грубый закат»

Остановите самолет.

Я слезу.

Знаете, я тоже посмеялся бы при случае, вот такой анекдот, бывает же. На эту тему съедены зубы,надорваны животы и жилы, зарыты собаки всех мастей уже сотни лет. Подобных историй тонны, их пишет сама жизнь. Вот и еще одна капля, но чаша все не переполняется. Вообще, скажите, какой при здравом подходе допустим лимит ошибок в трех попытках? Одна, две? Я выбил три, подряд. Как там, трехочковый? Страйк? Это редкость для нормальных, но не для меня. У меня еще остался вопрос внутрь себя, к своей судьбе, так сказать — почему вот так все? Так глупо, несправедливо. Но красиво порой, не отнять. У летучих мышей, котов, собак этот приборчик в башке рулит как надо, все как по маслу, они находят дорогу с закрытыми глазами, в полной темноте, с любой точки А в любую точку G, наощупь, — а я, царь зверей? Ведь папа с мамой встроили его и мне, даже без рук, им было не трудно. И что?

Стоит только понюхать ватку со спиртом и мой джыпиэс начинает чудить.

Посмотрите на журавлей — как красив их полет, захватывает дух, они уже легли на крыло и машут мне оттуда — эй, давай с нами!.. Но. Пока не туда. «У нас еще дома дела». Дайте допеть. Лишь помашу в ответ, пошлю воздушный поцелуй,устало улыбнусь и смахну пот с буйного лба. Когда-нибудь, может и я расправлю руки в перьях посреди вашей стаи, буду кричать матом по-журавлиному с высоты на грешников, буду гортанно и страшно хохотать — но не сейчас. Вериги вчерашнего дня опутали по рукам и ногам, и сегодня надо по-быстрому отработать карму, отдать долг. С процентами. Ибо..

Я вчера наступил на пробку.

А уже сегодня, как принято выражаться в маргинальных кругах, «упорол бок». Разница — пара часов.

24.00. Едва перевалив за полночь, попадаешь в магическое время, — можно превратиться в тыкву, а можно, как ваш покорный — в дерьмо.

Я допустил две ошибки. Третья была следствием первых двух. В итоге я сейчас мелю чушь, заговариваю зубы и вам и себе, а вы.. надеюсь, слушаете. Кстати, у вас есть время? У меня его почти нет. Так, две-три секунды. Может, десять. О, если бы за это время успеть отправить смс, мол, «прости, прости, прости, я ошибся, знаю, но тысяча и одна роза, тысяча и одна ночь — с меня». Но для этого надо хотя бы знать имя и номер абонента, но это все осталось там, в бессознательном предисловии, между двумя первыми ошибками.

И вот еще что... Вы боитесь высоты? Нет? О, какие счастливые люди. А я вот боюсь.

И я только что разжал руки.

5. 

«Трудовик»
1.
Говорят, труд облагораживает человека. Так вот — это пиздёж. Труд делает из человека ту самую обезьяну, тупую, отрешенную, живущую от получки до получки, ненавидящую этот самый труд больше всего на свете. Самые страшные воспоминания связанные с трудом — это его уроки в самой средней школе. Среднее не бывает. В этой школе были самые средние ученики, самые средние учителя и самые средние знания, которые усваивались также неохотно, как огурец с молоком или с селёдкой. Что, кстати, было не редкость.

И было лишь два не самых средних человека в этой средней школе. Учитель физики Сан Саныч и учитель Труда Виктор Федорович. Но, если физик постепенно превращался в скучающую лысую мумию, склонную к маразму и опытам над самыми средними учениками, как-то: удары небольшими разрядами тока, раздача подзатыльников и рассказы о пользе подросткового онанизма. То трудовик был слэшером своего дела. Маньяк каков он есть, из плоти, крови, спирта и деревянных опилок. Папа Карло самого папы Карло. Настоящий ублюдок в чёрном халате, отбивающий желание когда-либо трудится — навсегда.

6. 

«Любовь к порядку»

Стол был самый обычный, дээспэшный икеевский. Небольшие сколы по краешкам, царапины на столешнице. Унифицированная мебель жителей мегаполисов. Он выглядел немного странно на кухне старой квартиры доходного дома. Крашеные масляной краской стены, большое, в три проёма, окно, выходящее на узкий световой двор-«колодец». Косые лучи июньского солнца освещали кусочек стола и падали на стену кухни, выставляя напоказ все трещинки и шероховатости масляной краски.

— Так, Таня, и что было дальше?

Я смотрела на худенькую девушку в розовом худи с игривой надписью на груди «My sweеt girl». Она сидела, рассматривая окно на противоположной стене дома. Пожала плечами.

— Ну, вошли... второго я не знаю. Он встал в дверях, я плохо его рассмотрела. Миша стал кричать. Сразу кричать, так грубо... ну, матно, понимаете, да?

— Так, и дальше?

— А дальше он умер. Вот.

— А тело? Где Миша сейчас?

— В ванной... половина... вторая половина в холодильнике.

Я обернулась. Новый холодильник, холодно блестевший стальной дверью, стоял за моей спиной.

— То есть как в холодильнике?

— Ну, так... в пакетах...

— Так, давайте по порядку. Первое, ты позвонила мне и попросила стать адвокатом. Верно?

Таня равнодушно кивнула.

— Я здесь, приехала погрузиться в ситуацию. Не поняла про ванну и холодильник. Рассказывай по порядку.

7. 

«ПРОЛЕТАРСКАЯ ДИКЦИЯ»

7 октября 1900 года на одном из нижегородских постоялых дворов случился ничем не примечательный эпизод. Вечерело, когда в кучерскую скорым шагом вошёл пышноусый господин в шляпе и с тростью. Кликнув кучера, господин приказал заложить лошадей, что немедля было исполнено. Далее события развивались следующим образом.

— Нет ли у вас чего-нибудь более пролетарского? — придирчиво оглядев поданный экипаж, сурово спросил господин.

В ответ кучер обиженно дёрнул плечом.

— Куда ж ещё более? — пробасил он. — Самое что ни на есть пролетарское!

И горделиво повёл рукой, указывая на изукрашенный золотыми позументами, внушительных размеров дормез работы одного из лучших городских мастеров. В экипаж была впряжена тройка нетерпеливо перебирающих копытами вороных лошадок.

— Я Горький! — запоздало представился пышноусый. — Вы, верно, наслышаны обо мне?

— Как не слыхать, слыхивал, — степенно отозвался кучер, хотя, по правде сказать, имени этого не знал, равно как и до сегодняшнего вечера ни разу не видал этой усатой морды.

— Мне нужно, чтобы непременно пролетарское! Победнее чтобы, попроще! Мне роскошество не к лицу! — негромко вскричал Горький, оценивающе разглядывая золото позументов и украдкой трогая одну из рессор — мол, хороша ли?

— Самое пролетарское и есть, дальше уж некуда! — снова горячо заверил кучер.

Горький удовлетворённо полез внутрь кареты.

В соответствии с недавно укоренившейся в империи европейской традицией, при постоялом дворе теперь содержались особые мужики, именуемые навигаторами или штурманами. В их обязанности входило проложить маршрут и доставить пассажира в указанную точку.

— Куда изволите? — подойдя к дормезу с блокнотом наизготовку, обратился мужик-навигатор к Горькому, деликатно заглядывая в окошко.

— В Красную Поляну, — нетерпеливо буркнул тот. Мужик сделал помету в блокноте и удовлетворённо его захлопнул. Кивнул сам себе и уселся спереди, рядом с кучером. Карета скрипнула рессорами и медленно тронулась.

Горький уютно откинулся на подушки, мягко попереваливался с боку на бок и стал дремать.

— В Красной Поляне хорошо теперь, тихо и покойно, и по-пролетарски скромно, не в пример, скажем, Биаррицу, — лениво подумал он. — Впечатлений наберусь, напишу стихи революционные, заодно и здоровье поправлю.

И провалился в сон под негромкий стук колёс о неровности дороги.

Очнулся он оттого, что экипаж остановился. Было позднее утро.

— Приехали, — весело сообщил навигатор, распахивая двери дормеза. И радостно озвучил название пункта прибытия:

— Ясная Поляна!

8. 

«Отпуск»

Сёма уже две недели набирался решимости подойти к начальнику с просьбой об отпуске, листок с заявлением лежал в верхнем ящике стола, на самом видном месте и терпеливо ждал. Вопрошая, когда же Семён наберется храбрости и решительно заявит о том, что крепостное право отменили еще в 1861 году и он, Сёма, имеет полное право на отдых, при том, что заслуженный, потом и кровью заработанный. Да, в уме все доводы выглядели убедительными, но на деле, один взгляд в сторону кабинета начальника сводил на нет всю решимость Семёна, оставляя листок скучать в ящике стола.

Но тут ему на помощь пришёл тот самый, господин случай. Сёма, как всегда, переминался с ноги на ногу, пока Николай Васильевич, мешая слова со слюной, объяснял задачи на предстоящую неделю, когда его пламенная речь вдруг была прервана звонком мобильного телефона. Бросив взгляд на дисплей, Николай Васильевич, как то осунулся и погрустнел, но на звонок ответил быстро и без запинки.

— Да, пусечка — засопел Николай Васильевич.

-Конечно, понимаю, — глубокое понимание важности дела доказывала испарина на лысине Николая Васильевича.

— Но, кого же я могу отправить, у меня ответственное... — не договорив, он сел на стул и уставился в пол. Телефон погас, сведя на нет все возражения Николая Васильевича.

Сёма продолжал переминаться с ноги на ногу, с огромным желанием быстрее улизнуть, так как начальник слишком быстро менял «гнев на милость» и наоборот. Вот здесь то и сыграл тот самый принцип «не знаешь, где найдешь, где потеряешь».

9.

«МЕТАФИЗИЧЕСКИЙ МУЗЕЙ, ИЛИ КУДА ИСЧЕЗ ПОЭТ АНГАДАР»

Полига́рпия Ше́мон, молодая девушка, вынужденная продавать своё время на фабрике, получает в наследство комнату в бабушкиной квартире. Бабушка отправилась в Город Снов по собственной воле. В квартире четыре комнаты, не считая кухни. Две — смежные — достались дяде Полигарпии, ещё одна — большая — кузену, который её чуть старше. Единственным условием бабушки было — ничего никогда из квартиры не выносить.

Первым ослушался дядя (квартира была полна всевозможных ценных диковин), забрал все драгоценности из шкатулки, стоявшей в его комнате, ушёл — и пропал. Но драгоценности на следующий день снова оказались в шкатулке. Кузен вынес из своей комнаты старинные часы, намереваясь их продать, — и попал в историю, после которой не вернулись назад ни часы, ни сам кузен. Га́рпи, бросившая работу на фабрике и оставшаяся без средств к существованию, услышала по радио, что комиссионный магазин в соседнем квартале скупает старинные предметы, и решилась отнести туда громоздкую пёструю вазу, стоявшую в её комнате.

В это утро поэт-исследователь Эрне́сто Амаде́уш Ангада́р, как всегда, опаздывал в лабораторию, где работал помощником главного (ис)седователя. В этот раз причина была уважительной — ночью случилась авария с цука́ри, фонарный столб упал на трамвайные рельсы, и движение перекрыли. Ангадару пришлось идти пешком (поездка на такси стоила бы ему всех денег, какие у него с собой были). По этой же улице Полигарпия Шемон несла бабушкину вазу в комиссионный магазин, когда выехавший на скорости из-за угла велосипедист пронёсся в паре сантиметров от неё, из-за чего она выронила вазу, и ваза разлетелась вдребезги.

Ангадар принялся утешать расплакавшуюся Полигарпию — и в результате вместо того, чтобы отправиться на службу, отправился кормить несчастную новую знакомую в ближайшем ортаса́у, где она рассказала ему обо всём, что произошло. Выйдя на улицу, они не обнаружили осколков вазы, оставленных на тротуаре, и Ангадар предположил, что ваза могла тоже вновь появиться в квартире, как унесённые дядей драгоценности.

Полигарпия боялась идти в эту квартиру одна, и Ангадар отправился с ней, совершенно забыв, что его ждут в лаборатории. Вазы в квартире не оказалось, но следом за ними в квартиру явилась инспекция, и Ангадару предъявили обвинение в похищение вазы, осколки которой невероятным образом вдруг обнаружились в его портфеле. И он, и Полигарпия были вынуждены отправиться (проследовать в сопровождении) в главную инспекцию...

10.

«Маршрут построен»

Отпуск — это, сука, хорошо!
Вожделенно, будто глоток холодной воды после высушившей тебя, словно воблу, духоты-жары, скотски неистовой.
Сашка закинул сумки в багаж паджерика, уже курящего трубой глушака сладко-парафиновый дымок дизеля. Ленусик улыбалась, стоя в сторонке, скрыв часть мордашки-симпатяшки за блямбами солнцезащитных очков.
— Ты настроила навигатор? — походя спросил он.
— Да, только он почему-то потерял русификацию...
Он не совсем понял и уточнил:
— Так настроила или нет? Выставила Питер финишем?
— Ну да...
— Погнали, запрыгивай.
Она запрыгнула и они погнали. Саша враз врубил музон. Навик чертил синюю полосу пути на жёлтой линии дороги. Мягкий женский голос произнёс: «До цели хренова туча километрий, даже морских миль.»
Не так, но смысл тот. Саша даже не понял. Тарабаня пальцами по рулю в такт попсе, он свернул не на ту развязку, веря в надёжность электроники, спутников и ум Леночки.
А до Сейнт-Петерсберга в штате *** (гугли лямерику, автор забыл где, вроде в Нью-Мексико), действительно были тысячи и тысячи миль! Умница-навик был гибких настроек приборчик, потому мог строить маршруты даже с учётом пеших, велосипедных, морских и воздушных путей. При этом, сам втихаря обновлял прошивку, лишь меняя незаметные цифры своей версии в нижнем уголке, но не светя на хитрой своей диодно-пиксельной роже никаких инструкций...
— Поспи, Лен, проснёшься — мы уже и домчали!
Лена послала эсэмэс подруге: «Мы выехали, к вечеру должны доехать, пробок вроде нет». Потом закрыла глаза под очками и опустила спинку сиденья ниже, почти превратив его в пляжный шезлонг...

11.

«ЗАРУИНЬЕ»

О́дари Амальга́ру сидела на подоконнике и смотрела на проспект. Сумерки всё сгущались, и ей, отвыкшей от одиночества, становилось всё тоскливее — в чужой пустой квартире, в чужом родном городе. Никакого багажа, кроме одного маленького рюкзака, взять с собой было нельзя, и всё, что осталось теперь у Одари Амальгару от прошлой жизни, кроме воспоминаний, — книга переписанных от руки легенд, пособие Лагенце́рнера по новейшим ядам и старенький фотоаппарат — с экраном, цифровой, запрещённый здесь, как любой цифровой прибор, — хранящий вереницы цифровых кадров — зыбкие свидетельства прежней, навсегда растаявшей жизни.

Одари думала о Жано́ре Спектр, о том, что обещала дать ей знать о своём приезде. Ве́нна-Пилари́на, седьмой дом, квартира S. Трамвайная остановка оказалась совсем рядом, за углом, где в проспект Яха́нси впадает улица Невидимых Клёнов — пустынная каменистая улочка без единого островка зелени, когда-то славившаяся самыми пышногривыми клёнами на островах. Уже на остановке выяснилось, что трамваи больше не ходят по расписанию, появление их, как и непоявление, непредсказуемо и не подчиняется никаким законам. Трамвайных маршрутов в городе осталось всего два: 23 — от Набережной Пустоты до Главного Вокзала — и 24 — от Главного Вокзала в Заруинье.

Заруинье! — Какое непривычное слово. Как давно оно прижилось? Несколько долгих лет назад (здесь бывают и короткие годы) над районом, который называют теперь Спящие Руины пролилось ядовитое облако, пришедшее с Антиострова. Растаяли в окнах стёкла, осыпались пеплом этажи, расплавились и сошли в землю раскалённой водой — деревья. Остались обожжённые кирпичные стены — и каменные пятиэтажные печи. У Спящих Руин трамвай теперь делает крюк, объезжает по Со́рбел-Штрасс через Флерм-Протва́на — к закрывшейся давно и превращённой в столпотворенье художественных мастерских Музыкальной Фабрике. Здесь на улице Черноплодных Рябин живёт Жанора Спектр, в доме номер семь, во втором этаже.

Узкая бетонная галерея обходит дом по периметру. Одари Амальгару входит с чёрного хода: знакомая обшитая войлоком дверь, знакомый тихий колокольчик. Открывает Себ Спектр, его волосы и борода тёмно-серы, взгляд тяжёл, он постарел — сильно. Из-за его плеча выглядывает Жанора — взволнованная — в тёмно-зелёной кофточке с закруглённым воротничком, её каштановые волосы отливают красным, испуг и радость смешались в её тонкой улыбке...

12.

«Двое, ошибка электросуки»

— Мы плывем в Индию! — сказал Христофор Колумб. А в итоге — приплыл в Америку.
— Мы идем к свободе! — сказал Леонид, а потом вернулся к чайникам (неочищенным), газовой плите (залитой тогдашним супом), и к соде на трущих жесть масляных плёнок, рукам.
— Жопа! — сказал ему его собеседник.
— Жопа... — грустно согласился Лео.
— Вдвойне жопа! — третировал его присутствующий.
— Ага, согласен, — печально кивнул Леонид, усердно натирая белую эмаль.
— Так мы идем вечером трахаться? — уточнил я.
— Идем, да... — закивал он.
Я посмотрел на шуршащие о своём часы, круг циферблатный, висящий над столом.
Было четыре, с копейками, часа вечера... Следовало выстроить маршрут похода на смартфоне. Ткнул пальцем, а он прощально забренчал и вырубился, гад. Ничего, пойдем без этих финтихлюшек. Лео заканчивал чистильную эпопею...

13. 

«В западне»

Во тьме холодной черной бани
Ты приближаешься ко мне,
Тряся концом, суча ногами.
И чую я, что в западне.
С. Пашкин.

— Ну чо, по бабам? — переспросил Кирилл.
Компания с горящими от похоти глазами загрузилась в старенький Паджеро.
— Аслан, мы правильно едем? — спросил Кирилл. — Домов полчаса не видно, перелески пошли...
— У меня навигатор — класс! — отмахнулся Аслан.
Асфальт закончился, Паджеро пробирался по разъезженной грунтовке. Ёрбек словил эйфорию от насвая и завыл на заднем сидении последний эстрадный хит. Несмотря на азиатское происхождение, выл он почти народным распевным речитативом:

Ты, моя голубонька, покажи мне зубоньки.
Покажи мне зубоньки, только не кусай.
Я за эти зубоньки все отдал бы тугрики.
Я за эти зубоньки в пекло или в рай!

В припеве он отдался кабацкой ярости с томным повизгиванием:

А кровь горячая течет по венушкам,
Течет по венушкам, бурлит, кипит!
Я заклинаю вас: не верьте девушкам!
Не верьте девушкам, вы мужики!

Еще через полчаса заблудились окончательно. Связи не было. На окраине деревни, обозначенной покосившимся забором, Паджеро сел на брюхо. Лампочка топлива рубиново сверкала. Под дорожным знаком «Вурдалаково» лежал пьяный абориген.
— Где мы, батя? — брезгливо потыкав аборигена в бок носком ботинка, спросил Кирилл.
— Дык, в Гомосековке же, — пробурчало лежащее тело.
— Где-где? — забарабанил пальцами по дорожному знаку Аслан.
— Третьего дня переименовали. Начальнику новому, пидарасу, название не нравилось, — процедил мужик и окончательно отключился.
— Трактор пойдем искать! — сообщил Аслан.
— Я машину покараулю, — откликнулся Ёрбек.
— Вот уж хрен! — заявил Аслан, — в таких краях лучше не разлучаться.
Компания двинулась по заросшей сорняками улице.
Покосившиеся домишки с закрытыми ставнями, а кое-где и забитыми крест-накрест досками окнами, оптимизма не прибавляли. Огороды заросли лебедой, печные трубы не дымили.
Вдруг со страшным скрежетом распахнулась дверь ближайшей избы. Оттуда выскочил красивый мальчик без трусов.
— Чтоб ты сдох, старый хрен! — крикнул он в дверной проем и ушел огородами.
Компания вошла без стука.
— Что, отец, трактористы в деревне есть? — задушевно спросил Аслан у подтягивающего порты дедка.
— Откель? — безнадежно махнул рукой местный житель. — Провинция у нас, старики и дети. Вечерять будете?
— Рано же, — удивился Кирилл.
— А я вам и не сейчас пожрать предлагаю. До сумерек у нас из избы мало кто выходить решается. Ночью и сельпо откроется, и кабак. Сами-то по селу не шастайте, опасно у нас. На полати полезайте. Да чур не храпеть!

14. 

«АЛЛЕЯ»