Дожить

Аркадий Николаевич всё утро не мог отделаться от ночного кошмара. Спал он совсем мало, может, минут пятнадцать или двадцать. Всё остальное время находился в состоянии, известном любому старику — на грани сна и бодрствования, когда толком и уснуть не можешь, и подумать ничего не получается, теряется острота мысли.

Приснился Аркадию Николаевичу санаторий на берегу Чёрного моря, где он бывал то ли в три, то ли в четыре года с отцом, но без мамы. Кажется, в пятьдесят шестом это было. Маленький Аркадий Николаевич стоял под деревом, названия которого не знал. Он протягивал ручку к красной ягоде, чтобы сорвать её, но, едва коснувшись плода, обнаруживал, что по его коже бегут десятки муравьёв. Он кричал, звал папу, стряхивал с себя муравьёв, особенно тщательно вычищая голову, ему казалось ужасным и невыносимым, что они могут забраться в волосы. Папы не было, за спиной шумели волны, он оборачивался, и только в конце сна становилось понятно, что у маленького Аркадия Николаевича лицо нынешнего Аркадия Николаевича, семидесятилетнего, с дряблой кожей, синяками под глазами и пигментными пятнами на щеках.

Проснувшись, Аркадий Николаевич пролежал с полчаса, не вставая с кровати, держась за грудь, чувствуя, как ухает сердце, стараясь дышать ровно, чтобы успокоиться. Его отвлекла и успокоила мысль о том, что сегодня вечером должны привезти внука. Колька будет тут играть, заниматься своими делами, а значит, некогда будет умирать. Главное до вечера дотерпеть, думал Аркадий Николаевич, а там некогда будет. Если ответственность такая за внука есть, то умереть совсем не к месту, слишком забот много.

— Очень хорошо, дотерпеть бы только, — прошептал он.

С трудом поднявшись с кровати, Аркадий Николаевич вышел из комнаты и отправился в ванную. Передвигаясь, ему приходилось опираться о стену, потому что ноги стали совсем плохие. Сын говорил, что надо ложиться на обследование, что надо ноги лечить, но Аркадию Николаевичу этого не хотелось, он чувствовал, что умирать скоро, а умирать в больнице не хотелось, хотелось дома, здесь, на той же кровати, что и Валя.

Он открыл дверь, сел на край ванны и отдышался. Почистил зубы, умылся. Собирался уже идти на кухню, чтобы включить чайник, как вдруг обнаружил, что зеркало в ванне так сильно запотело, что ничего уже в него не видно.

— Как же это?

Воду горячую он не включал, вчера не мылся, дверь была открыта. Как зеркало могло запотеть — Аркадий Николаевич так и не придумал.

Он взял тряпку, принялся вытирать зеркало, но оно не давалось. Ничего не происходило. Отражение никак не желало обретать чёткость. Аркадий Николаевич надавил рукой на тряпку и на зеркало, попробовал снова, но только почувствовал, как защемило под лопаткой, а сердце снова забилось глухо-глухо.

Сев обратно на край ванны, Аркадий Николаевич вспомнил Коленьку. Внук сидел на диване с планшетом в руках и кричал:

— Де, дай чипсов.

Аркадий Николаевич улыбнулся сам себе. Вот такая, молодёжь пошла, да. Чипсов им да ютубов. Зато смышлённые. Умнее сильно нас, древних.

Аркадий Николаевич поднял глаза и увидел своё отражение в зеркале. В майке-безрукавке он выглядел просто хилым стариком, без прошлого и уж точно без будущего. Руки повисли бессильно, кожа казалась мягкой и трухлявой как будто. Аркадий Николаевич подумал о подлости зеркал — они видят только настоящее, но никак не запечатлевают прошлое. А каким он был! Каким был! И время, время-то какое было, а? Да только кому теперь это интересно?

Наверное, со зрением что-то. Так решил объяснить себе запотевшее зеркало Аркадий Николаевич, отправляясь на кухню.

— Зеркала ещё эти. И муравьи. Ну, до вечера надо, там всё хорошо будет, — шептал он сам себе, чувствуя, как слова застревают в пересохшем горле.

Он выпил воды и поставил чайник. За окном светало. Аркадий Николаевич выглянул в окно. Всё было то же, что и год назад, и десять лет назад, и двадцать. Майским утром во дворе никто не гулял, скрипели на ветру качели, тихо-тихо, так, что звук скорее считывался по их лёгкому покачиванию, а не слышался на самом деле. Из-за угла дома напротив виднелся угол школы. Туда ходил сын, туда же ходит внук. Застыла жизнь-то, остановилась, а он не заметил совсем.

Из комнаты он услышал скрип кровати. Поначалу не придал значения знакомому звуку, так Валя всегда поднималась, вставая с утра, как раз, когда он готовил чай, потом понял, что звука из-за стены не слышал уже три года.

— Как же это?

Он двинулся к коридору, опираясь о стены. Может, упало что?

Звук повторился. Теперь, прислушиваясь, Аркадий Николаевич понял, что скрип слышится приглушённым, как будто нарочно кто-то убавил звук. Хотя место, откуда он доносился всё-таки оставалось несомненным — из спальни. Он подумал, что похожим образом, наверное, должен слышаться телевизионный шум из соседской комнаты. При условии, что комната эта давным-давно опустела.

Аркадий Николаевич зашёл в комнату, тяжело дыша и держась за грудь. Ничего здесь не изменилось. В углу справа от входа стояла кровать, нетронутая и недвижимая. Слева пылился сервант, в который он не залезал много лет, даже гостям давал кружки из кухни, сюда не совался, не хотел тревожить. Телевизор у окна был выключен. Всё как обычно, никого тут не было, а звуки — это от старости, это не в реальности происходит, а в нём самом, в последней попытке зацепиться хоть за что-то в жизни, а за что ещё цепляться, если кроме прошлого особо ничего и не осталось.

Аркадий Николаевич пригляделся. На подоконнике было странно темно. Его как будто измазали в саже или в каком-то пепле.

Он собрался, чтобы отдышаться и двинуться вглубь комнаты, но зазвонил телефон. Трубка лежала прямо на кровати, и Аркадий Николаевич присел:

— Спишь, пап? — голос сына казался заспанным и скучающим.

— Куда мне, — Аркадий Николаевич говорил тихо, чтобы сын не заметил, как сбилось его дыхание после утренних похождений по квартире.

— Может, я пораньше Кольку привезу?

Аркадий Николаевич очень обрадовался:

— Конечно!

— Ну, тебе как удобнее? Могу после обеда, могу вообще в двенадцать привезти. У тебя обедать есть чего? Хотя. Я и взять могу.

— Так чем раньше, тем лучше.

Аркадию Николаевичу показалось, что он слышит гудки, но это было лишь сиплое покашливание сына. Монотонное, тихое. Сын сказал, как будто вторя отцу:

— Раньше было лучше.

— Не понял.

— Раньше было хорошо, а теперь страшно.

— Не понимаю тебя.

— Раньше была жизнь, а теперь смерть.

— Лёша! Ты чего такое говоришь?

— Вот жили-то как раньше, а? Смотри, как хорошо было: детей гулять отправили в парк, мороженое им купили, а сами на скамейке сидим, газетку читаем, даже говорить ничего не надо, всё понятно и без того, всё хорошо и ладно. А теперь что:  я на работу поскорее, лишь бы в тишине, лишь бы одному, они тут без меня, а я виноват, вину чувствую, а ничего поделать не могу, одному хочется. Хорошо оно?

Аркадий Николаевич закрыл глаза. Ему было больно. Ноги гудели, а в висках пульсировало.

— Перестань, Лёш.

— Помнишь, как ты мне переделал старый велосипед Витькин? Гонял я на нём — ух. И берёг его, чего уж, сейчас так ничего не берегу, смазывал, дрался с Ваньком Кораблиным, царствие ему небесное, за него, Машку катал на нём, помнишь Машку?

— Помню.

— А сейчас? Месяц как Кольке  планшет купили, так он уже новый хочет.

— И что?

— Ничего-ничего. Вспомни. Вспомню. На проходной передавали тебе кефир и пирожки с повидлом, чтобы ты на работе перекусывал.

Аркадий Николаевич чувствовал, что голова кружится, как после каруселей в парке. Пространство скручивалось в воронку и утягивало сердце, будто в самолёте, когда попадаешь в турбулентность. К горлу подкатывала тошнота, он прислушивался к голосу сына и понимал, что это не Лёшин голос, а его самого, Аркадия Николаевича голос, только молодого, совсем юного даже.

— Да.

— Помнишь?

— Помню.

— А что есть, кроме этой памяти?

— Хватит.

— Что есть, кроме?

— Что.

— Что-то есть?

— Есть?

— Есть.

— Прислушайся.

— Она.

— Она есть.

— Прямо здесь.

— Вот она стоит.

— А ты не видишь.

— Слышишь.

— Хотя не слышно.

— Она всегда здесь была.

— А ты и не обращал внимания.

— Она всегда вокруг.

— И заняты все только одним — не замечать её.

— Всеми силами.

— Любыми средствами.

— Чего только не придумают.

— А она здесь.

— Даже присматриваться не надо.

— Здесь. И всё.

— И ничего нет.

— Память?

— Велосипед есть, пирожки и она, а больше ничего нет.

— Ничего.

Аркадий Николаевич откинул от себя телефон, рухнул на кровать и накрыл ладонями виски. Он чувствовал, как колотится сердце, как немеют мышцы на ногах, как снова стало во рту сухо и неприятно.  Главное, закрыв глаза, зажав ладонями уши, он как будто осязал пульсацию пространства и времени, всё вокруг него гудело и немело в такт его ощущениям, ему казалось, что диван под ним выгибается, что потолок становится куполообразным, и всё бьётся, трясётся, вибрирует и звенит. Ему было больно, и боль он чувствовал не только внутри себя, но во всех окружающих предметах, как будто стал частью их.

Он решил, что вот-вот умрёт, но остановил эту мысль привычным усилием воли, — вспомнив о Коле. Внук вот здесь сидеть будет, белобрысый, высокий, чуть сгорбленный, и всё хорошо будет, непременно будет хорошо.

Попробовав всмотреться в воображаемый образ внука, Аркадий Николаевич понял, что произошло непоправимое — он не мог вспомнить его лица. Какие-то общие черты появлялись, но само лицо не воспроизводилось в памяти. Он отчётливо видел его длинные руки, кучерявые светлые волосы, видел родинку над коленом, но лицо как будто оставалось в тумане, точно в том самом запотевшем зеркале, которое он не смог вытереть пять или десять минут назад.

Аркадий Николаевич не мог вспомнить лица Коли, и этот факт был мучительнее муравьёв из детства, несуществующих звуков, пепла на подоконнике.

— Как же так?

Из трубки шло шипение. Гудки давным-давно кончились.

Аркадий Николаевич, не открывая глаза, нашарил трубку и нажал кнопку отключения. Он знал, что вставать в таких случаях резко нельзя, лучше подремать, лучше полежать и повспоминать о былом, чтобы привести себя в хорошее состояние, тем более, что внука привезут через два-три часа. Он теперь был уверен, что Лёша положил трубку после их договорённости о том, что внука можно привезти до обеда, а всё остальное — то ли последствия, то ли предвосхищение неизбежного.

Глубоко вдохнув и выдохнув, Аркадий Николаевич попытался воспроизвести знакомые картинки, которые всегда улучшали ему настроение.

Вот они с Валей сидят на центральной пешеходной улочке города, за столиком уличного кафе, в небе бьют салюты, лица всех вокруг освещаются синими всполохами, и Лёшка, вставший с места и  задравший голову к небу, считает количество взрывов:

— Раз!

Тут же он с Лёшкой на берегу речки, они ловят рыбу, у сына не клюёт, он сердится, и швыряет горсть земли в воду, а Аркадий Николаевич только хохочет и объясняет:

— Бывают рыбаки, а бывают рыболовы. Вот ты явно ко вторым относишься.

— А рыбаки — это как?

— Рыбаки — это о процессе. Не поймал — так воздухом подышал. Умиротворение, опять же.

— Два!

Ещё самое-самое раннее детство Аркадий Николаевич всегда вспоминал, точнее, пытался вспомнить, потому что всё было так давно и туманно, как будто случилось не с ним, а с настоящим, живым и счастливым человеком, каким он давно не был.

Там был отец, и он, играя с Аркашей, колол его жёлтыми кончиками усов, от него пахло табаком. Мама сидела в углу и то ли вязала, то ли вышивала, то ли чистила картофель, она была далеко, но в той же комнате. Ещё было много света. Яркого, такого яркого, какой бывает только в детстве. Он затоплял всю комнату старого деревенского дома, Аркадий Николаевич физически чувствовал это тепло и видел этот свет, это запомнилось ему сильнее всего.

— Закрой окна, так ослепнуть можно, — голос мамы.

— Ещё чего! — голос отца.

— Мне больше нравится ловить, чем рыбачить. Нужна же цель.

— Не всегда. Цели обманчивы, сын.

— Валь, как красиво, а?

— Не слышу, что ты говоришь?

Салют взрывается над головами.

— Три!

— Пап, больно!

Он перестаёт щекотать сына.

— Но ради чего тогда всё?

— Не ради. Просто.

— Так бывает? Что просто?

— Нравится? — кричит Аркадий Николаевич.

— Очень красиво! — отвечает Валя, перекрикивая грохот.

— Четыре!

— Пять!

Воспоминания спутываются, заплетаются одно за другое, спотыкаются и летят кувырком, Аркадий Николаевич чувствует знакомое ощущение сонного паралича. Мозг уже проснулся, а тело — ещё нет. Он пытается подняться, чтобы встать, но не может даже пальцем пошевелить; пытается открыть глаза, но только сам чувствует, как не видит ничего из-под приоткрытых век, потому что глаза закатились ото сна; пытается звуком пробудиться, но из пересохшего горла слышно только сиплое сонное дыхание.

Сын поворачивается к нему, вспыхивают красные и оранжевые всполохи салюта, и Аркадий Николаевич видит, что у Лёшки по лицу бегут десятки муравьёв. А сын их как будто не замечает.

— Смотри!

— Шесть.

— Стряхни же их!

— Семь.

Сын подсекает наконец-то рыбу. Поплавок дёргается неистово, как будто улов будет крупным. На самом деле, помучавшись, они вытягивают-таки какую-то железяку. Очистив её от водорослей, они видят, что это покрытое чёрной сажей зеркало. Они пытаются оттереть его, но всё тщетно, только ещё чернее становятся руки, только неприятная слизь обволакивает пальцы. В горле становится липко, как будто чернота эта забирается внутрь их.

— А это чем тебе не цель? — спрашивает сын.

— Стряхни их.

— Восемь.

Мама встаёт и закрывает шторы. В комнате становится совсем-совсем мало света. Они садятся друг напротив друга. Отец рядом с мамой и он — Аркадий Николаевич. Теперь он взрослый, а они здесь, в темноте, давно мертвы.

— Как там?

— Никак.

— Они у тебя на лице.

— Какая же цель может быть в смерти?

— Девять.

Аркадий Николаевич знает, что не сможет проснуться никогда, если услышит цифру «десять», ему подсказывает это даже не интуиция, а скорее что-то извне — древнее, погребённое под телами всех когда-то умиравших, сокрытое и глубинное. Как тот кроватный скрип, который слышишь, зная, что он случился не здесь, а где-то за стеной, только стена та не реальная кирпичная, а туманная, отсутствующая в материальном мире.

Он напрягает пальцы, но они не шевелятся. Аркадий Николаевич пытается крикнуть, но слышит только учащённый хрип, как будто тот он, ещё не проснувшийся, тоже силится сказать хоть что-то, чтобы проснуться и дождаться внука. Он пытается согнуть ноги, но чувствует только боль в суставах.

Ему удаётся открыть глаза спустя долгие две-три секунды. Тогда всё сразу отражается в реальности — он стискивает кулаки, кричит, а в ногах собирается нестерпимая боль. Придя в себя, собравшись с мыслями, Аркадий Николаевич смотрит на часы и улыбается — почти двенадцать. Вот что значит, всю ночь не спать — даже не заметишь, как с утра придремлешь.

Он прошёл, борясь с болью в ногах,  на кухню, приготовил-таки чай и долго смотрел в окно, стараясь ни о чём не думать. Ему нравилось представлять, как скрипят качели, хотя звука их он слышать точно не мог. Только покачивание создавало в нём точное представление о том, какой этот звук должен быть, и ему было хорошо от того, что он умел его в себе воспроизвести.

Наступило двенадцать, внука не везли, и Аркадий Николаевич вспомнил про странную сажу на подоконнике в спальне. Он вернулся обратно, прошёл вглубь комнаты, держась за перила кровати, а потом за телевизионный шкаф. Присмотревшись, он понял, что это никакая не сажа, просто почернела от времени пыль. Он провёл пальцем по слою этой пыли и чихнул. Посмотрел на подушечку пальца. Она была чистой.

Не поняв, как именно это вышло, Аркадий Николаевич провёл по пыли указательным пальцем левой руки. Тоже чисто. Он навалился на подоконник и принялся обеими ладонями растирать сажу по нему, но ничего не происходило. Только неприятно липкой становилась кожа.

Подоконник всё ещё был покрыт пылью. Такой же — чёрной, как пепел, как будто кто-то сжёг здесь целый ворох газет.  Аркадий Николаевич не понимал, как это возможно. Он вытащил из-под телевизора салфетки и принялся тереть ими. Не выходило. Липкое и скользкое поднималось в нём, а больше — никакого эффекта.

Он услышал скрип двери. Дверь была не здесь, а как будто за стеной. Конечно же, этой стены не существовало в реальности. Или наоборот? Его не существовало, а дверь всё-таки была? Следом за скрипом он услышал голоса:

— Папа!

— Де!

— Что с ним?

— Чего встал? В скорую звони.

— Я же говорил ему, я же говорил.

Аркадий Николаевич обернулся и увидел странную картину. Он лежал на диване, рядом с ним шипел телефон. Над ним склонились сын и внук. Он не мог разглядеть их лиц, как по телевизору, когда замазывают лица тех, кого нельзя показывать.

Всё изображение казалось далёким и искажённым, как будто он смотрит на всё изнутри калейдоскопа, видя всё мелким-мелким и преломлённым в самом себе.

Сын ставит смартфон на громкий, склоняясь над телом Аркадия Николаевича. Называет адрес. Просит ехать срочно. Говорит, что отец ещё дышит.

Внук оглядывается по сторонам.

— Пап.

— Чего?

— Смотри, как у него чисто.

Коля указывает на сверкающую чистотой поверхность серванта, который до этого всегда был в пыли. Потом показывает на подоконник и телевизор. Их тоже протирали обычно сами родные, до этого всем Валя занималась, а ему не хотелось отбирать у неё то, что она любила. Даже если так всё сложилось.

— Ну, — Аркадий Николаевич смотрит под ноги и замечает, что ковёр тоже пропылесосили.  — Глянь.

— Тут у него муравьи уже ползали, ага.

Колька выбегает из комнаты и кричит из-за стены:

— И ванную всю отдраил.

— Не понимаю.

Аркадий Николаевич осознаёт, что ему нужно сделать. Он усилием воли разрушает калейдоскоп, внутри которого находится, и синие, красные, оранжевые всполохи, рассыпаются, вонзаясь в лёгкие, в мышцы, застревая под кожей.

Не открывая глаза, Аркадий Николаевич нашаривает трубку и нажимает кнопку отключения. Шипение прекращается. Он чувствует, что кошмар закончился, но знает, что этот кошмар находится на грани с реальностью, как его ночные попытки уснуть находятся на грани между сном и бодрствованием.

Он встал, на этот раз бесповоротно и окончательно, чувствуя, что это всё происходит по-настоящему и, улыбаясь тому, что там, во сне, не мог распознать действительность, как всегда бывает после сонного паралича. Он отправился в ванную и замочил тряпку. Нужно убраться. Вали нет давно, а ребята обрадуются. Так он думал, дожидаясь, пока наберётся ведро тёплой чистой воды.

Ему почти не тяжело, почти не приходится напрягаться, двигаясь от кухни к залу, больно, неприятно, но не сложно, потому что он чувствует, что так надо.

Родные приехали через полчаса, к обеду, когда всё уже было убрано:

— У тебя всё нормально, пап?

— Я тут убрался, а? Разве может быть более нормально?

— Не очень-то похоже на тебя.

— Зато не стыдно теперь.

— Ты сколько тут не убирался? Лет десять?

Единственное, что услышал Аркадий Николаевич, было:

— Десять.

— Десять.

— Десять.

Аркадий Николаевич кивнул. Да, мол, десять.

Сын махнул рукой, обнял отца и ушёл.

Внук посмотрел на Аркадия Николаевича исподлобья:

— Ты чего задумал, дед? Какой-то ты сам не свой.

Надо бы хоть что-то успеть.

— Поехали завтра утром на рыбалку, а?

Внук загорелся такой идеей. Отец его на рыбалку никогда не возил.

Когда они решили, куда и как будут добираться, Колька сказал странное, сказал радостным, но как будто не своим голосом, сказал то, что окончательно убедило Аркадия Николаевича:

— Это правильно. Лучше на свежем воздухе, чем здесь.

— Что — лучше?

— Что-что. Воздухом дышать.

— Очень хорошо. Дожить бы только.

Внук серьёзно кивнул, достал планшет и нырнул в глубины интернета в поисках лучших техник рыбной ловли. Он, как и отец, не был рыбаком.