Поручик Толстой (из Севастопольских рассказов)

Откинулся брезентовый полог и блиндаж сразу же наполнился шумом осеннего ливня. Внутрь ввалился солдат в насквозь мокрой шинели и замер, привыкая к полутьме.
— Давай сюда, Мартынов, — позвали из дальнего угла, чуть освещённого багровым мерцанием самодельной печурки. — Обсушись.
Солдат осторожно, стараясь не наступать на спящих, пробрался к печи. Снял тяжёлую от влаги шинель. Опустился на охапку подгнившей соломы и, блаженно улыбаясь, стащил сапоги.
— Эх, братцы, — пригладил он мокрые волосы, — сейчас бы водочки крышечку.
— И господский суп из перловых круп, — съязвил кто-то. — Скажи-ка лучше, что на баксионе?
— Полный порядок, — бодро откликнулся Мартынов. — Ещё неделю такого дождя, и хранцуза в море смоет.
— А что начальство?
— Поручик уехал в Сивастопль, — Мартынов придвинул к печке сапоги с накинутыми сверху портянками. — Велел, как развиднеется, сразу за ним посылать.
— На Четвертной ускакал? — полюбопытствовал сосед.
— На ей, — кивнул Мартынов.
— Как это на «четвертной»? — толкнул Сенька лежащего рядом с ним солдата. Однако тот спал и в ответ лишь пробормотал что-то невнятное.
— Что за «четвертная» такая? — обратился Сенька уже к Мартынову.
— Это, брат, целая история, — хитро прищурился тот. — Табачку бы подымить, глядишь, и вспомню.
Сенька подсел ближе, протянул кисет.
— Случилось дело перед Пасхой, — благодарно покивал головой Мартынов, набивая трубку. — Приметили тогда, что лошадей, которые бомбы к мусью на позицию подвозят, на ночь близ батареи оставляют. Поставил хранцуз загончик, да и держит их там, чтоб лишний раз не гонять. Стали мы смекать, что, ежели орудие нацелить, да по коняшкам гранатой пальнуть, то, глядишь, на пару дней противника без снарядов оставим. На горбу-то особо бомбы не потаскаешь.
Сенька согласно покивал.
— Вот, — продолжал Мартынов. — Идём к поручику. Объясняем, так, мол, и так. Хорошо бы хранцуза лошадок лишить. Выслушал нас Лев Николаевич, да осерчал. 
— Виданное ли дело, — кричит, — нарочно бессловесную животину губить. Что, сукины дети, сочинили! 
Однако призадумался. День прошёл, другой, глядим, вытребовал поручик на батарею трёх казаков и держит такую речь. Мол, приказать он не может, а лишь душевно просит сходить к врагам и угнать лошадей. В конце дела каждому рубль серебром сулит. Кони, ясно дело, тоже им отходят.
Солдаты, даже те, кто уже не раз слышал эту историю, притихли.
— Казаки малость покряхтели, пошептались да и согласились. — Мартынов, как опытный рассказчик перешёл на шёпот. — Настала ночь. Лев Николаевич казачкам велел тишком к загончику ползти, а сам, не таясь, напрямки пошёл. Идёт, посвистывает, папироску курит. Часовой, кричит, «кто таков?» А он ему «бун жур», «мерси» и, знай себе, идёт. Хранцуз рот разинул, а поручик как хватит его по лбу. Из часового дух вон. Отворил ворота, свистнул казаков, те же весь табун к нашим позициям и увели.
Притихшие было слушатели, довольно загудели.
— А почему лошадь-то «Четвертной» зовут? — не понял Сенька.
— Слушай дальше, — выпустил облако табачного дыма Мартынов. — Пригнали коней к баксиону и тут разглядели, что одна лошадка от других особняком стоит. Видать какой полковник свою кобылу к остальным на ночь определил. Лев Николаевич и говорит казачкам, мол, ребята, уговор дороже денег, забирайте коней в свой лагерь. Однако больно мне одна лошадка глянется. Продайте.
— Как это? — не понял Сенька. — Вместе ж на дело ходили!
— Вот, — поднял палец Мартынов, — в этом, братец, и вся заковыка. Другой офицер забрал бы без разговоров, и вся недолга. А наш поручик, не кто-нибудь, а граф. Смекаешь?
Сенька непонимающе помотал головой.
— Не может благородный человек, — Мартынов даже как-то приосанился, — даденого обещания нарушить. Титла не дозволяет! Вот, Лев Николаевич и просит, мол, продайте. Казаки же, когда дело до торговли доходит, хуже цыган становятся. Самый ушлый из них и отвечает, что готов уступить лошадку. За двадцать пять рублей!
— Эка! — выдохнул Сенька. — За четвертной. И что же, неужто уплатил?
— Вручил. Все двадцать пять, — просиял Мартынов. — А потом, размахнулся, да как даст казачку в душу. Не соврать, сажени на две касатик отлетел! 
— Зачем же ударил-то? — прошептал потрясённый Сенька.
— Не понимаешь, — под дружный хохот артиллеристов ответил Мартынов. — Платил граф, а ударил уже поручик. Так-то. Привыкай к службе, братец.