Любовь в их глазах
- Давай, мля, бери за ноги и на носилки!
- Да ну на хер! Я к этому не притронусь!
- Серый, хорош ломаться, как целка! Через час внизу понабегут журналисты, и начнется конкретная свистопляска. Оно тебе надо? Так что бери и не выеживайся.
- Сука! Вот же говно!
Двое мужчин в полицейской форме аккуратно, словно хрустальную, приподняли ростовую куклу с дивана и перенесли на пол. Когда ее опускали на носилки, внутри что-то брякнуло, и раздался механический детский голос: «Я тебя люблю!»
- Мля, это еще что за херь? – громко, прошептал Серый, выпустив ноги куклы из рук. – Он, что, внутрь зашил эту хреновину? Совсем, сука, больной. Я ща блевану, кажется…
***
Было раннее мартовское утро. Наша школа занималась сбором макулатуры, поэтому мы с приятелями-однокашниками, как и положено юным и ответственным пионерам, ходили по подъездам, обзванивая каждую дверь, и требовали старых бумаг и картона.
Возле одного из подъездов мы наткнулись на гроб, стоявший на двух табуретах. Пустой, совсем небольшого размера, он был обит темным бархатом, и казался чем-то абсолютно невозможным, и даже противоестественным. Чернильно-черным пятном, вызывающим леденящее чувство ужаса внутри, посреди яркого и обласканного солнечными лучами мира.
Мы замерли на месте с кипами макулатуры в руках, зачарованные жутким зрелищем. Вокруг гроба стояло с полтора десятка мужчин и женщин в черных одеждах. Они держали в руках горящие свечи и что-то монотонно напевали. Пели не по-русски, а на незнакомом мне тягучем языке. Вдруг одна из женщин, стоявших ближе всех к гробу, подняла на нас взгляд. С минуту она не сводила с нас глаз, а затем что-то шепнула стоявшему рядом мужчине. И тот неторопливо направился в нашу сторону.
Мои приятели тут же побросали перетянутые бечевкой увесистые охапки бумаги и кинулись наутек. Я поспешил было за ними, но тяжелый школьный рюкзак сыграл со мной злую шутку. Не успев набрать скорость, я ощутил, как чья-то рука хватает меня за свободную лямку портфеля. Эта же рука потянула меня назад, разворачивая на месте, и я оказался лицом к лицу с преследователем.
- Я… я не хотел подсматривать, отпустите меня, пожалуйста, - взмолился я, заикаясь с перепугу.
- Не бойся, мальчик, - дружелюбно сказал незнакомец, сильно растягивая гласные звуки. – Мы тебя не обидим. Смотри-ка, что у меня есть.
Сунув руку в карман, он вытащил и протянул мне огромное рубиново-красное яблоко. Настоящее венгерское! Такое я пробовал только раз, когда мама принесла с работы пару штук. И до сих пор помнил его неповторимый душистый аромат и медово-сладкий вкус. Как зачарованный, с трудом сглотнув слюну, я нерешительно протянул руку и взял яблоко.
- Молодец! Умный мальчик! Пойдем со мной, у нас там еще есть. А еще шоколад и конфеты. Ты же любишь конфеты?
- Д-да.
- Вот и славно. Это тетя Анна, она мама Наташеньки, - сказал он, подведя меня к женщине, стоявшей ближе всех к гробу.
Я, скользнув взглядом по ее длинному черному платью, посмотрел в красивое бледное лицо, обрамленное черным шелковым платком. Красивые голубые глаза смотрели из-под пушистых длинных ресниц.
- Как тебя зовут, мальчик? – спросила она негромко, протянув руку к моему лицу.
Прохладные пальцы скользнули по щеке, и от этого прикосновения мне как-то сразу стало спокойнее.
- Леша.
- Лешенька, ты такой славный, добрый мальчик. Жаль, что ты не подружился с моей дочерью. Вы могли бы гулять вместе. Играть вдвоем…
Я даже не заметил, как она подвела меня вплотную к гробу. К своей Наташеньке. Бледные бескровные щеки, заостренный носик, две тугие черные косички спускались на грудь, прямо поверх скрещенных рук. Она была как живая, казалось, что сейчас она улыбнется, откроет глаза и встанет из своего маленького гробика.
Анна приобняла меня сзади за плечи.
- Правда, она у меня красавица? – шепнула женщина мне на ухо. – Я так сильно скучаю по ней… а ты?
- Н-н-но, я же первый раз ее вижу, - проблеял я, заикаясь от страха.
- А она рассказывала о тебе. Видела тебя.
- Где это?
- Во сне… Наташенька была непростая девочка. А знаешь что? Поцелуй ее. Поцелуй в лоб.
- За-за-зачем?
- Не упрямься, я дам тебе десять рублей. И кило конфет. Шоколадных.
- Правда?
- Конечно. И еще много чего, если сделаешь все, как скажу, - ответила Анна, странно сверкнув глазами.
Я не придал этому значения, внутри меня ужас перед мертвой девочкой боролся с жадностью. «Десять рублей! Несметные сокровища для шестиклассника». И жадность победила.
- А можно мне тогда еще одно яблоко, ну, это… в придачу к конфетам?
- Естественно, мой дорогой. Я дам тебе целый пакет. Вот только ты поцелуй ее, сюда и сюда, - указала она на щеки своей мертвой дочери. - А затем в лоб.
Мне пришлось встать на цыпочки, чтобы дотянуться до покойницы. Медленно и нерешительно мои губы приблизились к ее щеке. Закрыв глаза, я собрался с духом и поцеловал Наташу. Она была такая холодная и твердая, словно фарфоровая кукла.
Затем коснулся губами воскового лба, чуть ниже кружевного чепчика. Когда я потянулся к другой щеке, то не удержался на носочках, и буквально упал на покойную девочку, случайно прижавшись своими губами к ее. И в этот миг лицо обожгло, точно порывом морозного февральского ветра…
А дальше все было как в тумане. Обрывки слов на незнакомом языке, худые бледные лица, черные траурные одеяния. Автобус, ряды молчаливых людей на сиденьях по бокам от гроба. Все закрутилось, завертелось, сливаясь в единый пестрый вихрь, подхвативший меня своим нутром…
Очнулся я уже на кладбище. Сидел сгорбившись на скамеечке, рядом лежал и мой школьный портфель. Руки были перепачканы свежей землей. Я стряхнул несколько крупных комьев, а оставшуюся грязь начал стирать листом растущего рядом лопуха. Вдруг что-то блеснуло на безымянном пальце правой руки. Я не поверил своим глазам – это было кольцо из тусклого желтоватого металла. Попробовал его снять, но безрезультатно. Оно намертво застряло на костяшке. В памяти всплыло воспоминание – второе кольцо было надето на палец лежавшей в гробу Наташи.
Ноги сами несли меня куда-то прочь по гравиевой дорожке, пока я не остановился у свежей могилы. С надгробного камня на меня глядела Наташа…
Она пришла ко мне через три дня после похорон. Размытый силуэт вырос напротив раскрытого окна, чернильным пятном посреди полнолунного серебра. Я спрятался с головой под одеяло, надеясь, что это всего лишь страшный сон.
Тихое шлепанье босых ног линолеуму, скрип кровати. Совсем рядом со мной. Я почувствовал легкое прикосновение к голове через одеяло.
- Леша, не прячься от меня, - прошелестел тихий голос Наташи. – Мы же теперь с тобой вместе. Мы - семья. Навсегда-навсегда. Даже смерть не разлучит нас…
***
Первой стала Анечка. Я почувствовал что-то в груди – легкое, но приятное щемление, когда увидел ее фотографию на гранитном памятнике. Прелестный юный ангел, чья жизнь оборвалась на самом взлете. Два пузыря беленькой развязали язык кладбищенскому сторожу, и буквально через полчаса я уже знал ее историю. В конце лета она возвращалась со школьных сборов, и в подъезде на нее напал наркоман. Накачанный под завязку он в приступе бешенства забил Аню до смерти обрезком водопроводной трубы.
Я даже и не представлял раньше, что могилы такие глубокие. Темень ночью на кладбище была непроглядная, не спасал и маленький налобный фонарик. Около двух часов ушло на то, чтобы прорыть яму небольшого диаметра, достающую до гроба, обитого малинового цвета материей. Продолбил стамеской дыру у изголовья, стараясь как можно меньше шуметь. В ноздри ударил смрад гниения, перемешанный с густым запахом влажной земли. Через отверстие в крышке я начал вытаскивать наружу останки. Девочка была похоронена почти десять лет назад, поэтому ее тело было в ужасном состоянии. Плоть сохранилась редким налетом на костях, густо облепленная личинками мясных мух. Одета Анечка была по-праздничному: белая блузка, заправленная в черную юбку, на ногах белые колготки и черные лакированные туфли. Не в силах сдержать свою радость, я прижал останки девочки к себе, не обращая внимания на сильное разложение…
В гараже уже все было готово. Целых полгода я изучал технику мумификации, взяв за основу методы, применяемые жрецами Древнего Египта. Первым делом было необходимо убрать всю лишнюю влагу, для этого я обложил тело мешочками со смесью из соды и поваренной соли, предварительно собрав пинцетом личинок, пробуривших местами останки наподобие пчелиных сот. Процесс был небыстрый и занял у меня месяц. Влажные мешочки я сушил на солнце, заменяя их на свежие.
Когда тело девочки было максимально обезвожено, я приступил к реставрации. Первым делом набил внутренности ватой, завернутой в марлю, и женскими прокладками. Так же положил внутрь несколько автомобильных освежителей воздуха, чтобы от Анечки приятно пахло хвойной свежестью. Самым сложным было восстановить голову – у девочки была наполовину снесена задняя часть черепа. Недостающий фрагмент я сделал из папье-маше, покрыв сверху толстым слоем лака для дерева.
Вместо бинтов для мумификации я решил использовать плотные капроновые чулки, распарывая их по шву. Лицо восстановил восковой маской, сначала растопил пару свечей на водяной бане, а затем вылил получившуюся массу на переднюю часть черепа, вручную сформировал нос и губы. Заключительным штрихом стали русый парик и кукольные глаза из голубого стекла. Точь-в-точь такие же, какие были у Ани на памятнике.
Специально для нее я купил в детском мире симпатичное ситцевое платьице и красные башмачки. Переодел уже в квартире. Тело перенес из гаража ночью в большой спортивной сумке. От мамы осталось немного косметики, и я решил подкрасить девочке губы темно-вишневой помадой, а также добавить румян на щеки. Готово. Она была такая красивая, не налюбуешься. Почти, как живая девочка. Оставалось только дождаться полнолуния. Чтобы Анечке не было одиноко в незнакомом месте, я клал ее спать рядом с собой на кровати, заботливо укутывая одеялом…
Наташа выпорхнула из потока лунного света, словно ночной мотылек. Неведомым образом она взрослела вместе со мной, превратившись в прекрасную девушку. Ее губы легонько коснулись моего лба, а затем восковой маски на лице Анечки. Я почувствовал, как тело девочки затряслось в конвульсиях, ее конечности зашевелились. Движения были странными и ломаными, точно у персонажа из старой мультипликации. Закрыв глаза, я услышал подобие тихого стона, вырвавшегося из-под восковых губ. Почувствовал, как сползает одеяло, как скрипит кровать возле меня. Провел рукой по простыне возле себя – пусто.
Наташа стояла с девочкой у широко открытого окна, держа ее за руку. Они обе смотрели на полную луну, что давала им жизнь.
Мои девочки.
Моя семья.
***
Новых приемных дочерей я всегда выбирал одним способом. Поскольку, кроме работы преподавателем в университете, я подрабатывал краеведом в одном из местных музеев, где специализировался на изучении кладбищ, и даже написал пару статей про областные некрополи, то и путешествовал по крупным захоронениям частенько. Иногда, словно молнией меня ударяло, и я слышал зов. И он приводил меня к могиле…
Я не сразу решался. Приезжал по несколько раз, даже оставался на ночь. Знакомился, разговаривал…
Ксюша стала последней. Хоть я тогда еще и не знал об этом. Я работал с ней в гараже, подготавливая к перерождению. Девочка погибла, попав под колеса грузовика, поэтому реставрация тела занимала много времени. Особенно пришлось повозиться с левой ручкой – она была вся изломана и перекручена. Я соорудил из пары реек некое подобие шины, прикрутив ее шурупами к костям, в которых заранее просверлил отверстия. Для надежности закрепил медной проволокой, намотав ее на руку в трех местах. Вышло неплохо, жаль только рука теперь не гнулась.
Кроме нас в гараже были еще Алиночка и Стася, девочки плохо себя вели в последнее время, и я был вынужден в качестве наказания вынести их из квартиры. И теперь они сидели молча на верстаке и следили поблескивающими в свете лампы стеклянными глазами за моей работой.
Время уже близилось к ночи, и я засобирался домой, решив закончить работу над Ксюшей завтра. Возле выхода к горлу подступил комок, но я поборол себя.
- Так, девочки, даже не просите! Вы наказаны! – произнес я через плечо, сделав голос построже. – Посидите тут еще ночь и обдумайте свое поведение. Заодно присмотрите за вашей новой сестренкой. Понятно?
Они не ответили. Обиделись. Ох уж эти дети. Ну не могу я быть с ними строгим, не мое это. А распускать тоже нельзя – совсем разбалуются. Вот и приходится себя перебарывать.
Дома мы устроили обычное пятничное чаепитие. Девочки сидели полукругом вокруг меня и внимательно слушали. Только к чаю не притронулись – наверное, им не понравился молочный улун. А я рассказывал, как прошел день в университете, какие лекции читал своим студентам. Рассказал им и про Ксюшу, попросил не обижать ее, ведь она новенькая. А новеньким быть тяжело.
Перед сном мы читали сказки. Все вместе. Девочки обожали их слушать, а я старался изо всех сил, одновременно играя роль чтеца и актера. Бешено жестикулируя, меняя тональность голоса от шепота до почти крика, я приводил своих маленьких зрителей в неописуемый восторг. В конце они всегда хлопали мне, а их глаза сияли от восхищения. Восхищения и любви.
Но в этот раз сказка не была дочитана. На самом интересном месте тревожной трелью чтение прервал звонок в дверь. Я пошел открывать, гадая, кто же нанес нам столь поздний визит.
- Кто там? – спросил я, приложив ухо к деревянной обивке.
- Алексей Геннадьевич, откройте. Полиция…
***
Оказалось, что сторож на кладбище, где была погребена Ксюша, заметил странного посетителя могилы девочки. Он наблюдал за мной, а когда тело было выкопано, обнаружил следы эксгумации. Хоть я всегда и старался вернуть все, как было. Сторож обратился в полицию. Несколько лет назад родители одной из моих девочек обнаружили меня ранним утром, спящим на могиле их дочери. Они вызвали наряд, и меня приняли за бродяжничество. В отделе установили личность, я умолял не сообщать на работу, сказал, что просто выпил лишнего накануне, и сам не помню, как уснул на кладбище…
Поскольку остались какие-то записи с того раза, я не стал отпираться и сразу сказал следователю, где находится Ксюша. А потом все закрутилось, завертелось. Часы допросов, выезды на квартиру и в гараж, понятые. Я пытался объяснить им всем, что ничего плохого не сделал, что я наоборот помогал девочкам, оживлял их. На постоянные вопросы, зачем я выкапывал и хранил у себя трупы, я терпеливо отвечал, что, во-первых, это не мои девочки, а не трупы, а во-вторых, что рос один, без отца, и после смерти мамы не хотел быть один. Что всегда мечтал о большей и дружной семье. Мечтал о дочках…
Потом был суд. Родители девочек плакали и кричали, некоторые даже пытались наброситься, когда меня вводил конвой. Я по-прежнему отвечал на одни и те же вопросы, только теперь их задавала судья. Но переживал я только об одном – как там мои девочки без меня.
***
Я уже давно лежу в этой больнице. Точно не скажу, но пару лет, как пить дать. Меня постоянно пичкают какими-то таблетками из маленького пластикового стаканчика. И санитарка обязательно проверяет – проглотил ли я их или спрятал под языком. От них ужасно болит голова и беспрерывно тошнит. Глаза видят все смазано и нечетко. Но самое ужасное – ежедневные допросы доктора.
- Алексей, как вы себя чувствуете?
- Хорошо.
- А как спите?
- Хорошо.
И прочая бесконечная канитель, которую я уже заучил наизусть. И я отвечаю односложно, стараясь при этом изображать на лицо дружелюбную улыбку. Но мы оба знаем правду – что бы я ему ни ответил, он меня не выпустит наружу. Никогда. Но это не страшно, я давно перестал этого бояться.
Ведь каждое полнолуние они приходят ко мне.
Наташа.
Анечка.
Мила.
Настенька.
Они обступают мою кровать, такие живые и красивые. Они гладят меня прохладными ладонями по всему телу, и головная боль проходит. Проходит и одиночество. Наступает облегчение.
Алиночка.
Машенька.
Стася.
Элечка.
Я встаю с кровати, и мы беремся за руки, образуя круг. И стоим, подставляя лица успокаивающему лунному серебру. Наташа улыбается мне и целует в лоб.
- Видишь, теперь мы стали настоящей семьей, - ласково говорит она, кладя голову мне на плечо.
Она счастлива. Они счастливы. Мы счастливы.
Светочка.
Дина.
Вера.
Лизонька.
Ксюша.
Они смотрят на меня. И я вижу. Вижу то, о чем всегда только мечтал.
Любовь в их глазах.