Дью с Берковой, повесть (6)

 

***

И вскоре жизнь пошла, да прямо уж сказать, закружилась – развесёлой каруселью. Моя одиночная пустая квартирка превратилась, если выразиться мягко, в проходной двор. Мы жрали, по традиции, уже прямо на полу, озябая на нём в любое время суток и тут же возобновляя процесс. Над нами, распластанными, переступая в коротких несуразных юбках, маячили гостевые Леночки. Словно вышедшие из «Матрицы», отлитые по единой матрице (потом было клонировано ещё, ещё!..), что совсем уж для нашего мужского бунда нехарактерно и всячески неприлично.

Присутствовали О’Фертов и Максимий (постоянно), св. Ундиний (затёр браги и чрез дня два, полностью орыдванев, исчез), даже додельный Иерокез…

Картинка маслом: вальяжно развалившись на полу или метал-кроватке – ноги на ОФ иль на Максиме – и губками масляными в телефон:

– Аллё, Щуплый?! Возьмёшь гитару? Акустика Максимова. Новая!.. Литор! Тарелки от барабанов, от Ундиния забрать, за так почти, ты токо съездий сам, адрес щас продиктую!.. Какие шутки?! Стольник, ну полташ!..

Обленились – обленились, как белены объелись.

Какая-то хоть польза и от Леночек – хоть что-то приносили: варенья для морса на запивку, пива, трошки грошей, банку огурцов притащила соседка Лейла…

Кандаулезизмом^[1] не страдаем, и из-за наянности Максимия встряхнуться с ними себе и сильно было, как поётся в песне, проблема трудная… Хотя – как с ними? Что и говорить, любительница мальчиков-подростков плотоедка Леночка, как сучка в течку, тёрлась обо всё: так и попался ей под руку – вернее, под ногу – ОФ, подросток и рыбак! (Забыл я, что на первых курсах, перечисляя потери в рядах великих рокеров, О’Фертов сыпал глаголом «откинуться» – в смысле умереть. А тут откидываются, как макароны переваренные в дуршлаг – на лежанку, на пол.) И вот уже пошло-поехало: в комнате что ни день, ни ночь, ни час –  возня, табличка маркером «Not disturb», и скрип кроватки – в режиме «турбо»! – и… скрип дверной – постсексуал Максимий поминутно выпрастывался к нам с Ундинием на кухню, демонстрируя на себе то юбочку, то лифчик, то трусы!..

 

Пользуясь короткой отлучкой Максимия за «леночками», я, бренный, набрасываюсь на Берникову. Она сбрасывает меня с раскладушки на пол, и я сильно ударяюсь хребтиной. «Всё, что началось, всё кончается!» – распевает она из «Тату», нетрезво-резвоногая, как та, прыгая на мне, строя безумные глазки – о, свити, е! – стаскивая с себя одежду, падая, когда пытается вылезти из своих – специально ради меня заведённых – дешёво-камуфляжных штанцов…

Я рьяно помогаю ей, опять хватаю её, целую – даже скорее кусаю… Такое ощущение, что её язычище занимает всю полость моего рта – я чуть ли не сосу его, едва не давлюсь! О сколько в нём ядовитого сока – я чувствую эту чужеродную жидкость, заразную дрянь, которой уж точно не могу противостоять…

«Проси чего хочешь!..» – выдыхаю я, только освободившись от её сильного и мягкого мышечного органоида, торопливо глотая слюну, торопливо хватая органоид свой и вправляя его вглубь неё. Вот она, Леночечка! Ну, держись!

Руки мои сами раздирают ее сзади и пальцы сами лезут… Как у надувной игрушки место, куда подключается насос иль рот.

Дополненная реальность допотопная – блондинками розовокожими нас не обманешь! У Берковой – отчего-то вспоминаю в биении на полу – смоляные патлы с паклями мелированно-желтоватыми – всё те два цвета неприветных, как у «Билайна». И среди холода и жара – холодок какой-то, ужал пчелы.

 Вдруг я выскакиваю-вскакиваю, пытаюсь переместить её по-своему.

 – Прям туда, в…?! – строя «безумненькие глазки», со слюняво-детскими словечками выспрашивает она.

– О да, туда! Себе и сильно! Давай сама, сильнее… Упор-присев! Всю жизнь мечтал! Берк… Берниковская!

Она начинает двигаться, вся липкая от пота, мягкая-холодная, рыхлая, непристойная, похотливо дыша, закатывая глаза под самый свой высокий лоб… О, свити…

Вот у неё уже клокочет там и смазка становится другой (не ожидала ведь, что с ней без предисловий и любезностей перейдут к хардкору), она уже пытается… Вдруг я вцепляюсь изо всех сил в её мощную спину и, перебив её ритм, всаживаю в неё несколько последних отчаянных толчков…

– О, май! о… что же ты делаешь?!. гад!.. – кричит она, как будто захлёбываясь во всех своих ядовитеньких жидкостях и, поддерживая себя под низ, вскакивает и срывается в ванную.

Это вам не «встрянуться», не какие-то там флексии.

Да уж, Ленусеська, двуликий «Яндекс», липкий спандекс, ликкин спанкнесс,  «вернуться в текущую попку»… – тут уж спам и скам, и нас не все дороги ведут в римм, и фёльч не жив, и не догонят… Срочно дью, неразбавленный!.. 

 

***

Квартирка Максимия не то что моя (ну, видели: пос. Строитель, раскрашенный портрет Эрнесто в пустых стенах, железка-раскладушка, именитый уже допотопный телеящик, на кухоньке стол с табуретом, пакеты мусора, бутылки, флаконы дью, ОФ, Максимий…) – евоная по местным меркам почитай элитный дом в элитном районе, три комнаты больших и всё такое. Холодильник. Почти что не совковые стенки и ковры, какие-то в них многосложные сервизы (последние едва ль не еженедельно гостят в ломбардище или в шинке). Даже чуть не килограммовые плитки шоколаду, или его полуфабриката, как золотые слитки, валяются по углам! Святоша, правда, постоянно занимается дьюмейкингом и разводит повсюду принципиальнейший алкоголический sсratch. Помимо шоколада и пары тазов для «выпрастываний» у него везде на полу расставлены банки с водой – чтоб где б хозяин не обзяб, сразу было что, когда едва очнёшься, не вставая, напитать. Ещё у него стабильно стрёмно – жена ушла, но может в любой момент вернуться, всегда могут нагрянуть родители, и пьяненький папа один не лучше.

И смех и грех обычно. Максимий, как всегда, с затеями.

– Будешь из них пить? – уже с полузакрытыми глазами обращается хозяин к Ундинию, кивая вверх на свои наследственные богатства. 

А затем ко мне:

– Плеоназмик, а ты из гусей вот этих будишь?!. – И лезет на антресоли, рискуя жизнью, достаёт какие-то глобальные хрустальные и чеканные чаши и таковых же гусей.

Хоть не цыганский шик – совдеповский, совдетский.

– О, Лёлик, в них не нальёшь… – чуть просыпается алкосвят, а чаши, хрустальные и чеканные, номинально сполоснув от пыли, подаёт на стол и чинно в них наливает чуть не до краёв разбавленное дью.

– Н-ну, Пущай Будет Так! – торжественно сближаем причудливые чаши.

И тут – какой-то хруст, ворочанье ключа в двери – и красочно входит… его мать!..

 

Но что поделать, Максим коль призывает, надо «поддержать товарища»… А то и мне приходится «скрываться» от лёликовой Леночки – чтоб она, не видя меня днями и неделями, хоть немного подзадумалась о том, в какие бездны иной раз приходится погружаться. Это не какой-нибдь там прикладной восьмичасовой работоголизм из-под палки – это зов сердца, эол эндорфинов из бездны восьмирублёвого фырика. Деньги на телефоне быстро кончаются, он разряжается; так же и невиртуальные копейки, и витальные -сам организм в считанные дни разряжается… Сначала, правда, весело бывает…

Взойдя к себе, понтифик Максимус облачается в свою оранжевую кофточку в стиле 70-х, а также в явно женские штанцы – расклешённые, сзади джинсовые, а спереди вельветоновые грязно-белые. В них он, понятно, шоферню не дразнит, чисто домашние, «для дома, для семьи», купленные женою и как бы «для жены». Врубает на всю катушечку «Баккару» и мы начинаем – дэнс. Максим знать не знает, что такое модный у приличных маргиналов «ню метал», он знает, что такое вечное «крутятся диски», и сам пытается в своих дурачих песенках развивать некое «нью диско», сбиваясь на нытьё в стиле слюнявого «ню» и танцы в стиле уморительно-корюзлого ню… Он настолько вдохновенно выполняет и утрирует всю эту стилистику, что я тоже завожусь, забываю обо всём на свете (плохом и тяжёлом), тоже, как он, делаю дэнс и дью. Вот оно – подлинное сердце искателя опохмелений – фигуры и каприччо!^[2] Порою дохну: что может быть несуразнее, чем дьюшный шофёрско-пэтэушный Максимка, пластичный и корюзлый, боящийся прихода жены, родаков или соседей, обряженный не по погоде лет и с дегенеративным рвением выделывающий всяческие секси-мувинги и задорные па!

Порой, не скрою, я сам выскакиваю, задрав выше колен брючины и одновременно закатав-задрав над пупком майку…

Впрочем, соседей он не сильно боится. В основном я. Я говорю: время пятый час, Максимушка, ты бы сделал всё же потише… По трубам стучат уже десятый раз! Ан нет! В ответ он только прибавляет! Потом ставит на марш свою вторую теперешнюю любовь – «Венчурез» (мы с Репой называем её «Международная панорама» – нынешнее поколение, видно, и не поймёт, почему!). И тут уж прям совсем… Столь столью! Настолько сильно, что всячески себе, до того себе, что до рукоятки-пятки сильно!

Хоп – вырубили свет вообще. Ну, конечно – чем ещё угомонить такую вечеринку! Максим уж знает, что надо просто выйти в коридор, прокрасться босиком в темноте, и, щёлкая зажигалкой, врубить в щитке рубильник. Но знает он, что там в углу поджидает его разъярённый сосед.

Мы спускаемся на пол, к ёмкостям с дью и водой, и, по-восточному и древнему подбоченясь, словно на полянке пикника на обочине мира сего, принимаемся просто пить, ругая соседей, нахваливая евродиско, сёрф и Бёркову, автоматически закусывая подручным монолитическим шоколадом.

Чрез полчаса свет вернули и св. Максимий принялся настраивать видак, чтоб показать мне (себе!) порнушку. Я больше хочу спать, и уже третью ночь он мне обещает концерт Летова в Ленинграде, и третью ночь настраивает аппарат. Он, еле держась на ногах, кобыздится у телевизора: тыкает все кнопки, постоянно меняет кассеты, крутит ручки телевизора и магнитофона, перетыкая шнуры. Видак постоянно падает с покатого телевизора. Как вообще от него сохранился хоть какой-то каркас! Через час этого слепого щенячьего тыканья, как и в предыдущие два дня, я не выдерживаю (уронил агрегат раз двадцать и даже раза три телевизор!) и иду ему помогать. Дьюшный Алко-Максимий, весь опутанный шнурами, валяется на полу, в тесном соприкосновении с аппаратурой, бьёт их, негодных двоих («видеодвойка» раньше называлось), мусолит-кусает шнуры и чуть не плачет. Ещё час мы мучаемся вдвоём, изредка автоматически принимая на полу дью и искусанный шоколад, потом Максимий плюёт и вспоминает про комп, предлагает на нём посмотреть «про Леночку».

Надо сказать, что я и так делал всё возможное, чтобы ничем не напоминать о начале подступающей компьютерной эры: сей принадлежит супружнице, и Максимий, понятно, не шибко поднаторев в освоении технических новшеств, может причинить себе и ей немалый материальный ущерб. Включить вроде бы кое-как включил, и дальше начинается примерно такая же катавасия, как и с предыдущей технологической стадией, и у меня сдают нервы. Когда алкосвятейший в очередной раз лезет куда-то вниз вставлять диск, выдирая очередной шнур, я незаметно нажимаю на клавикорде значок полумесяца – как сострил ОФ: «Это что – кнопка вызова «Аль-Каиды»?!»

Святой, припав на колени и потеряв на минуту внешние раздражители, засыпает. Видимо, вся его святость в основном в том, что он всегда засыпает именно в этой позе. Если не участвуешь с ним, а просто присутствуешь, своевременно поднося ему воду и фонфырики, то он в таком виде и проводит сутки за сутками, молясь своему неведомому богу. Наливает, разбавляет, запивает, бормочет («Лёлик, ну расскажи мне что-нибудь – или же я не человек?!»), щёлкает пультом ТВ («Уть-уть, уть-уть!..» – на мелькание женско-молодых телес), требует добавки или таз для изблёвывания гребости и внезапно, обдьюкавшись, а порой и, по уличному выражению его дружков, обчирикавшись, засыпает. Проснувшись, среди ночи ли, дня, тянется к причиндалам… В идеале – ещё к телепульту. Больше ему ничего не надо – идеальная система стремится к замкнутости. Ему, как раньше в зиму маленькому телку в деревенской избе, можно отгородить закуток в чулане и только подносить пойло и чистить. Для человека приличны, утверждают, три агрегатных состояния: трезвый, пьяный и с похмелья, но алкоголики (нарики) стремятся и умудряются подвергнуть всё дифракции, диффузии, сузить зазор трезвости до межмолекулярных размеров… Rauschtrinker  – ежели ничего не путаю – тот, кто жрёт не из-за чего-то там, с горя или радости, а потому, что для него дьюшное состояние и есть норма. Смотреть на это невозможно. На второй день и вправду сам становишься рядом.

 

Никогда не пробавлялся играми, но у Максимия на его пэтэушном компе больше ничегошеньки нету. Всё виснет, ничего не понимаю. И почему-то не работают клавиши!

Звонок в дверь – звук пронзает меня до боли в коренных зубах, как будто в них засунули сверло! Делать нечего – не открываю… Быстрей «Аль-Каиду» и все клавиши.

Дверь открывается сама – оказывается, мы её забыли закрыть! – и залетает, скажем… Лена, любовница Максима, не жена (их, что ли, как Наташами на курортах в Турции, всех Леночками, блин, зовут!). Время ещё шести нет (утра), и я удивляюсь. Отдаёт мне пиво и спрашивает, где «этот урод». (Вспоминаю, что когда я пошёл в дабл блевать, «этот урод», которому я строго-настрого запретил брать мой телефон, нашёл его и начал мурчать в него свои завсегдашние жалобно-наянные песни: «Ну, Мумка… Ну, ты меня му? Ну, Мумочка, ну приехай, ну по-жа-луй-ста!..») Увидев тело, так сказать, беспомощные алкомощи, начинает их лупить. Даже не теребить, а сразу брутально бить. Зело брутально, я даже начал увещевать. По лицу, башкой об пол. Через четверть часа он только дважды хрюкнул. Меня послали за водой – не путать с водкой, хотя и такое бывало – как в сказке, за водой живящей, и водой говорящей.

С Мумкой св. дьюмейкер познакомился на родной улице с непристойным названьем, клянчая по своему обычаю у прохожих медяки и сигареты. Я себе такого и в лучшие времена не позволял (и то, и другое, и третье), хотя, если призадуматься, нынче даже для порядошных барышень такой способ знакомства «наиболе романтичен» – кругом работа, учёба, докука-скука постных лиц и поз, в «Дом-2» не всем попасть, а тут – алкобрат Максимий с его навязчиво-скоморошьими аттракционами! А оказалось – и с хорошими хоромами… «Ты представляешь, Плеоназм, как она живёт, – порою нежно восхищался-жалобился он за чаркой дью, – работает и учится, живёт одна, родители не помогают, всё сама, комнатку снимает два на два, и там вообще нихера нет – почти как у тебя – даже телевизора нет, представляешь! Но ты-то сегрегат дьюшный, а это – дэвушка порядошный!..»

Грохот – захожу: отломанная грядушка дивана, сломанный мегацветок в горшке! Расколотые мегалиты шоколаду. Тело без штанов и уже в углу. Три банки воды в рожу – ноль реакции.  Дальше – больше.

Ещё через полчаса волшебных процедур появились реакции: едва внятное «бля, уди!».

Любое дью – даже то, что в баночке! – отравление организма, а сильное дью – сильное себе отравление. Дью из «древесно-мясных волокон», в которое каждый раз играется чисто по-русски, как в нашу особенную рулетку, - на совести продающих.

Я, по ходу дела как бы между делом доделывающий оставшееся дью, на кухне запивая его трофейным пивом, сам с трудом вползаю на кресло и проваливаюсь в сон.

 

Просыпаюсь уже от слащавых напевов какой-то попсы «Знаешь ли ты?..» (оказывается, МакSим поёт – что за охальство!) и созвучных им нежных стонов Мумки в соседней комнате. Сим-сим простил и открылся. Мак-Сим своё дело знает.

 

 

[1] Кандаулезизм – показ другим мужчинам собственной обнаженной партнёрши.

 

[2] Обыгрывается название книги Э. Юнгера «Сердце искателя приключений. Фигуры и каприччо» (1937).