Мойва

Зимой темнеет рано и из школы я пришел по темноте. Дом встретил меня теплом и сильным запахом жареной рыбы. Отец сидел в прихожей за столом и пристально смотрел в глаза лежащим на большой плоской тарелке жареным рыбным трупикам. Рыбки отвечали ему тем же. Я застыл на пороге, оценивая, нет ли какой-либо угрозы. В тишине, разбавленной лишь тиканьем висящих на стене часов, украденных отцом в правлении деревни Пеклихлебы, простоял минут десять.

            – Чего стоишь, как Вася Кенюш? – подал голос отец. – Или дел по хозяйству нет?

            – Есть, – сказал я, не спеша проходить.

            – Так переодевайся и ставь свиньям варить, не батьке же за тебя справляться? Я и так котел растопил, скажи спасибо.

            – А чего это ты? – осмелился спросить я.

            – Рыба.

            – Вижу, что рыба. Чего ты на нее смотришь?

            – Я пожарил рыбу, – раздельно сказал отец и поднял на меня тяжелый взгляд.

            Я, невольно затаив дыхание, посмотрел на блюдо, ожидая, что и рыба на меня посмотрит. Рыба все также пялилась на отца. Мне стало немного легче.

            – Я пожарил рыбу, – повторил отец.

            – И что тут такого? И что за рыба?

            – Это золотая рыбка, точнее мойва, но для меня это золотая рыбка.

            – В смысле? – я в очередной раз подумал, что батя заговаривается.

            – Однажды я пожарил мойву и на следующий день меня назначили помощником управляющего.

            – Это на Крупце?

            – Да. Потом я пожарил мойву и на следующий день меня назначили агрономом в Пеклихлебах. Понял?

            – Перед тем, как сюда назначили директором, ты тоже мойву жарил? – догадался я.

            – Жарил, – кивнул большой головой, блеснув залысинами. – Вот опять пожарил, сижу – жду.

            – А что может быть? – заинтересовался я. – Вроде выше директора никого нет.

            – Секретаря райкома сняли, – понизил голос. – Чем черт не шутит, а?

            – Тебя секретарем поставят?

            – Чем я не секретарь? – отец по индюшиному выпятил грудь. – Умен, пригож, два высших образования. Чем плох?

            – Ну… не знаю…

            – Вот не знаешь, так помолчи. МладшОй, – постучал по столешнице, – ты что скажешь?

            – Могут и назначить, – донесся из-под украденной в столовой Пеклихлебов скатерти голос младшего брата. – Ты Гагарина видел, Гайдар тебе книжку подарил.

Была у брата такая привычка. Спрячется под столом и норовит якобы невзначай под стулом, на котором человек сидит, прошмыгнуть. А то вдруг метнется, нырнет мимо ног, выскочит на веранду и поминай, как звали.

            – Это верно, – слегка смутился отец. – Опыт руководящей работы имею, не землекоп какой.

            – Ты Пугачеву видел, – продолжал брат, – кто еще тут ее видел?

            – Пожалуй, что и никто, – согласился отец.

            – У тебя грамоты есть, медаль, – отец на этом месте кашлянул – и медаль и большинство грамот были крадеными, – в армии ефрейтором был, – как по писаному чесал брат, – разряд по лыжам имеешь…

            – Слушайте, – теплым голосом сказал отец, вставая, – да мне не в райком, мне в обком надо, – взволнованно заходил по прихожей. – Выше бери, – остановился под висевшими в простенке лосиными рогами, – мне в министерстве самое место!

            – Витя, совсем ты свихнулся, – в дверях стояла мать. – Какое тебе в министерстве место? Ты же ленивый, как мерин, и беспомощный. Ты же ни одну бумажку в своей жизни до конца не оформил.

            – Что мне бумажки? – нахохлился отец. – Бумажки будут секретари за меня оформлять, я буду только подписывать и резолюции накладывать.

            – Точно свихнулся, – всплеснула руками. – У тебя температуры нет?

            – Батя рыбу пожарил, – донеслось из-под стола.

            – Я чую, вонь стоит аж до Лобана, но при чем тут рыба? Или ты думаешь, что за такой поступок тебя в министерство возьмут?

            – Как при чем? – отец даже подпрыгнул, едва не ударившись о белый потолок. – Смотри сама, – заново пересказал свои рыбные приключения.

            – Ты это точно помнишь? – изменившимся голосом спросила мать. – Ничего не путаешь? Хотя, ты так редко жаришь рыбу, что…

            – Все точно, – отец плюхнулся в продавленное кресло и жадно закурил «Приму», – прямо как вчера.

            – Значит, – суеверная мать, как пуганная ворона боявшаяся каждого куста, перекрестилась, – завтра что-то случится!!!

            – Я тебе про то и толкую, – постучал по столику, на котором стоял телефон. – А ты как курица глумная все свое талдычишь.

            – В министерство не возьмут, – усевшись на стул, рассуждала мать, – рожей не вышел.

            – Это почему же? Лысина у меня солидная, сам я статный…

            – Если только из-за лысины и возьмут, – вздохнула мать и, взяв с блюда мойву, с хрустом начала жевать.

            – Вкусно? – жадно поинтересовался из-под стола брат.

            – Пережарена слегка. Вить, а ты где мойву взял?

            – В универсаме в Добровке.

            – Дорогая?

            – Не знаю, – отец откашлялся, – я ее спер.

            – Понятно, – мать захрустела следующей.

            – Валь, ты это… того, – заволновался отец, – поаккуратнее. Это же мойва предназначения!

            – Так что теперь, не есть ее что ли? – изумилась мать. – Сесть и смотреть на нее, как баран на новые ворота?

            – Почему сразу баран? – смутился отец.

            – Значит, будем есть.

            – Можно мне? – Пашка вынырнул из-под стола.

            – Руки мыл?

            – Мыл, – брат блеснул поношенными очками.

            – Тогда ешь, пока я добрая.

            – Вы это, обождите, – отец кинулся в зал и принес из бара бутылку молдавского коньяка, – надо торжественно, а то вы лупите, как каких-то карасей в сметане, – разлил себе и матери в стаканы, – а это, можно сказать, золотые рыбки. Ну, за мой успех! – звынькнув стаканами, выпили. – Каравай – каравай, наливай и наливай.

            Отец зачерпнул горсть мойвы и смачно зажевал. Пашка ел торопливо и жадно, будто выбрался из блокадного Ленинграда. Мать клала головы и объеденные хребты на тарелку.

            – Ты чего стоишь как сирота казанская? – спросила, посмотрев на меня. – Налетай, подешевело.

            – Спасибо, что-то не хочется.

            – Хозяин-барин, – чавкая, сказал отец.

            – Я лучше хлеб в жир помакаю, – решил я, – можно?

            – Это на здоровье, – махнула рукой мать, – можешь даже лука и чеснока взять.

            – Нам больше будет, – довольно сказал Пашка.

            Я пошел на кухню и поужинал, макая хлеб в рыбий жир на сковороде и хрустя луковицей.

            А назавтра, 22 января, грянул обмен денег^[1]. В девять вечера по телевизору объявили, что полтинники и сотни больше не действительны.

            – Чтоб ты подавился своей мойвой, – в сердцах сказала мать. – Пожарил он! Еще раз увижу, пришибу сковородкой, министр недоделанный!!!

 

[1] Денежная реформа в СССР 1991 года https://ru.wikipedia.org/wiki/Денежная_реформа_в_СССР_1991_года  

«Наследники Мишки Квакина. Том II» https://ridero.ru/books/nasledniki_mishki_kvakina_1/