Дью с Берковой, повесть (5)

Bad will, badtrip/.

 

***

Глядя на Беркову, я тоже как-то незаметно обзавёлся Леночкой. «Обзавёлся»! – «как-то незаметно»! – если она прочитает эту фразу!.. Да и я, наверно, леворуко лукавлю. Но, в общем, каким-то чудом, в кои то веки и не так уж сильно, но себе – обзавёлся.

О да, именно потому, что зовут её – Леночка. И тут уж фатум какой-то, фартовый или фатовый, факт фабульный. Словно «очередная» (как сказал бы О’Фертов) Леночка только для того и появляется в моей жизни, чтобы подвергнуть траблификации сей и без того самый многострадальный вид моего творчества! Они и внешне весьма схожи с идеалом, только наша вот блондинка, пишет какие-то стихи и статейки, не вытряхивается (повторяю: даже со мной не хочет сразу, дрянь!) и говорит (это от неё и пошло – вот уж не замечали!..), что у той Леночки нос картошкой, да и вообще она… «Нет! НЕТ!!» – выкрикиваем мы с Максимием.

И фамилия её – не поверите – Берникова!

Блондинка, шатенка, брюнетка, или как их там – в простонародье, где я взрослел, или взрослел Максим, сих слов заморских вообще никто не употреблял, лет до семнадцати я, наверно, и не задумывался об их значенье!

Вербально вам о том никто не скажет, но если кто-то зателефонил мозг до полной тупизны, извольте: экзистенциальный голод мне преотлично утоляет роса дью и радикально-невыносимая коряга после оного, но постоянно хочется большего, ну, то есть не совсем того – и то не сексуальное, как говорят, животное желание (такового я от себя не помню и в помине!), а более глубокое и, так сказать, широкое – войти внутрь другого существа-существования и одновременно, как осьминог, втянуть его в себя!.. Простите. Говоря иначе, если на суррогатах написано «для придания тонуса коже» или «жидкость для мытья ванн», то надо, как мы с Максимьем и с О’Фертовым, родиться в сельской местности – отчего-то названные разновидности бытхимии имеют бойкое хождение и спрос именно тут, – чтобы без всяких разглагольствований знать: какой вам, в мандолетство, тонус и откуда вообще в деревне ванны, а коли щас у кого и есть, кто будет специально для этого тратить деньги, изводить спиртуоз?!. Теутология^[1] чистая, не путать с тавтологией и плеоназмом.

Берниковой, как это ни странно, нравится, когда я изрядно нафонфырен. То есть есть тоска и хоть какая-то временная-временная её нейтрализация. Ты такой котёночек, мурлычет она, гладя меня по головке. Котёнычик я как вроде и хороший, но чтобы стать нехорошим в таком состоянии достаточно одного движения её ручки против шерсти.

Волосы мои взъерошены, глаза мои стеклянненькие, и весь я такой наполненный, расплавленный, плавный и сильно-бессильный в своих кошачьих движеньях, равнодушно-дерзко откровенный в своих словах и вдобавок ко всему распластанный на полу…

Я думаю, каждая более-менее вменяемая деваха, увидь она даже своего муженька за таковым занятием воочию (а не «там где-то нажрался» – «с дружками» или «у другой») и посмотри хоть немного отстранённым, остранённым, как у Толстого, взглядом, – сразу бы «запала» и «повелась». Токо, конечно, такового никогда не бывает – вследствие социально-психологических стереотипов. Да и мужья почти у всех не больно-то поэтичны сами по себе. Хотя вот, например, Максимий – с его корюзлым под «Cara mia» или МакSим…   

Другое дело я – я настолько одухотворён, и огнь возвышенного безумия прямо светит из моих глаз и подсвечивает всё моё лицо, как хэллоуинскую тыклу (!), что, выслушав от Леночки-dewки про котёночка, поднимаюсь и сам смотрю в зеркало, любуясь и чуть не плача. А уж она-то, белобрысая эстетка, как меня клеит комплиментами! Я верю…

 

 «Невиноватая она!» – заголосить по-бабьи. Ну, например, у неё правда денег мало было… нужда… Соблазны, соблазнили… Прям очень сильно напоминает что-то из Достославного – было бы кому напоминать – Максимий навряд ли сие прочтёт – ведь правда, уть, Ленусиська-читатель?

«Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ!!!» – обращаюсь я к ней снизу с театральным жестом и чрезвычайной выразительностью. Она смотрит, хлопает ресничками, лучится, улыбается, розовеет и садится на корточки надо мной (рядом, под столом, как всегда, распростёрт некондиционный некантуемый О’Фертов), тянет к моему лицу свою нежную когтистую ладошку. «Я ТЕБЯ ХОЧУ!!!» – реву я, она даже вздрагивает и невольно отстраняется. «ТЕБЯ люблю, ТЕБЯ!!! Я люблю, Я!!! Я ЛЮБЛЮ, ЛЮБЛЮ тебя!!!» – интонирую разные части высказывания, и мне кажется, что выгляжу я как Высоцкий с черепом Йорика в роли Гамлета, и что прямо вот здесь и сейчас открываю ей и себе, и всем остальным новые смыслы… Кровь, наполовину уже не твоя… каждая клетка организма, напоенная органикой химии… нервы и волокна вибрируют, как струны… Гиперэмоции… это тебе не «Хи-хи.ру»!.. Себе и сильно!

И вот она задирает майку на моей впалой груди, прижимается к ней лицом… розоватым своим, горячим мягким личиком… к гениальному пупочку… Поцелуйчики с вздрагиванием, чуть не с судорогами по всему телу – словно капают капли расплавленного свинца… Приставляет к нему, тоже как будто только что отлитому из свинца, свой детский ротик – с виду маленький с почти детскими губёшками, а внутри целый бессовестно-сочный ртище («Ртищево, конечно!» – откуда-то выкрик Аркадия Северного, «Я там, кстати, был!» – ещё Максимия, да и я бывал проездом в детстве…) с непотребно большущим и неподдающимся никакому определению в моём – тоже человеческом вроде – языке язычищем! О да, пущщай, как вторит из кухни Максимий, будет ТАКФ^[2]! «Птичье молоко», «Птичья сласть» – что за отвратно-идиотичные названья для конфектов!..

И вот  – …

И тут – скрип двёрки – и Максимий. «Ну, момки, ну встряхнитесь, ну пожалуйста!» Себе он просит у отпрянувшей Ленор (он так зовёт её – как «ополаскиватель розовый для вашего белья») семь рупий на поправку. Сейчас уж не откажет, знает; я тоже знаком с провинциальной педантичностью – сегодня ровно месяц нашего знакомства.

 

***

…А было это так. Ретроспекция, бэк ту зе ворк – «И снова костоломы».

Когда мне дали книжку по радиожурналистике, я понял, что постулат «семь-восемь слов» переведён и выведен из французского языка. Не знаю, как по-ихнему, а по-нашему это явно не ахти. Короче, краткость – не моя сестра (если только гениальный рассказ «Новая сестра»).

Я помню, ещё в школе нас заставляли подчёркивать разными чертами придаточные предложения, и линий этих порой не хватало: в ход шли уже какие-то сплошная-и-снизу-пунктирная и всякие волнистые-с-точечками. На подготовительных курсах нам зачитывали для пущей тренировки (так называемого изложения с элементами сочинения) добротные опусы Толстого и особо отъявленных советских авторов с каждым предложением в полстраницы мелкопечатного текста – не меньше! Здесь я был едва ли не единственным подлинным виртуозом! Или даже единственным – тем, кто сходу шарашил переваренными-пересочинёнными полуторастраничными периодами (в рукописном изводе), ювелирно согласуя множество придаточных плюс ещё разнообразные осложнения. А уж на родном филфаке (когда элементарные диктанты я ваял на двойки) всё равно затеи те не бросили: вырисовали во всю доску трёх-четырёхэтажные схемы этих разнообразнейших прямоугольных и круглых придаточных – как будто десяток мелких буксиров тянут на тросах здоровенный корабль.

– Вот, – мне говорят, указывая, – бери пример с Анатолия Ч.!

– А?! Я?! А я чё?! Я ничё не знаю, я плохо пишу, – не дёргается, как Промокашка в известном фильме, а вальяжно-небрежно ответствует обкуренный Толя, Энатолий Че (так названный Максимием), местный красавчик и популярный ведущий, настукивая очередной шедевр минимализма и отплёвывая в кулёчек свои любимые семечки.

Один травить анекдоты, другой кроссворды разгадывать, у третьего телефон уже с камерой – алло, таланты мы не ищем. Псевдоним немного… мешковат, как майка с Че (у Хлебникова Ч – объём, который наполнен – «чаша», «череп», «челн», но может быть наполнен, а может быть пустым), но что же, времена такие, из моря-с в тэмпуру, в моде рэп…

 

В общем, набраться опыта. Или хотя бы влиться в компанию.

И вот мы с Энатолем Ч., а также с двумя забубёнными операторами с нашего очень дорогого нам телеканала «Вчерашний» идём в кусты за наш офис, садимся на корточки, и, распивая пивко, снаряжаем барбулятор. (Уже «более высшая каста»: медицинские настойки из журналюг трескают, и всё на них, как алкаши, пересчитывают, лишь самые закостеневшие профи из газеты «Притамбовье».) Делаем Джа аж до позеленения. Это уже не влиться, а вкуриться. Лучче бы первое. Вроде как и ничего…

Только вышли оттудова на дорогу, как мир перевернулся.

Они стоят, разговаривают, хихикают, курят, а я сижу на корточках, раскачиваясь, трясясь, тряся головой и чуть не плача.

Им потребовалось минут двадцать, чтобы понять, что я не участвую в разговоре и вообще «не в себе». Когда Че обратился ко мне, а я ему ответил, что «Блин, я чё-то не могу вообще…», я не узнал свой голос, и они, видно, тоже.

Голос был совсем едва слышимый и замогильный, а вид у меня был (потом мне доводили, да и я сам тогда как-то осознавал), как будто я только что потерял всех близких родственников.

Скажу больше, эти двадцать минут показались мне вечностью, и потерял я все основания бытия, как будто Апокалипсис, в самом безнадёжном варианте, уже при дверях, и уже входит – с каждым мгновеньем…

Меня, и так не любителя дурацкой сей зелени из-за завсегдашней измены, крыло радикально. Всё начало плыть и изменяться, становясь зловеще чужеродным. Чтобы как-то удержать что-то привычное, и хоть какое-то течение (вернее всё же обрывки) привычных мыслей, я был вынужден каждую секунду резко вращать глазными яблоками, словно делая панорамные фотоснимки всего вокруг. (Это уж, так сказать, на некую внутреннюю публику робота, сидящую внутри, – уж точно не до внешней!) Ещё, дабы стабилизировать картинку, я тряс головой и даже бил в неё кулаком как по знакомому нам уже неисправимому телевизору.

В режиме такого слайд-шоу и настройки я и провёл эти нестерпимо долгие и ужасные минуты. Тело как будто придавила бетонная плита. Я совсем потерялся, во всём разочаровался, отчаялся и ни за что не мог себе представить, что смогу встать и пойти.

Однако это было только начало, только цветочки. Все встали (кто тоже под конец присел) и пошли. Я – тоже…

Я безумно злился на себя – за то, что опять позволил себе попасть впросак, злился на всех, что они меня «втравили» и что им хоть бы хны, что идут быстро, «бросают» меня, молился, чтобы «это» поскорей кончилось.

На протезных ногах, весь будто на растяжках кукловода, я двигался за ними, каждый миг боясь упасть, сойти с ума или умереть.

Я отдавал себе отчёт, что это «эффект», что «так и должно быть» и что «пройдёт», «отпустит», но то, что у меня творилось в мозгу, превосходило все ожидания и было неподвластно никакому анализу и описанию.

Каждая деталь, каждый воспринятый кусок реальности тут же преображался, зачиная немыслимые «игры разума». Пейзаж – дома, деревья, асфальт, земля и трава, листья под ногами – как только бросил на него взгляд, на глазах менял освещение, конфигурацию и… время! Вместо ежесекундного «здесь-и-сейчас» через считанные доли секунды я вдруг оказывался совсем в другом месте и времени, и казалось, что стоит только не успеть отцепиться от «хвоста» проступающей из-за нашей, здешне-теперяшней, наплывающей на неё какой-то иной реальности, как «он» утащит тебя за собой в эту совсем другую жизнь.

…Мельком замеченные сбоку засохшие травинки вдруг зеленели – майская травка осенью! – повсюду повылезли крохотные весенние лопушки и одуванчики, свинцовое небо прояснилось – и вот я уже осознаю себя в какой-то сценке из своего раннего детства. Осознаю, что сейчас-то, во взрослой жизнедеятельности, я эту сценку забыл, но вот и вспомнил… И вот я уже материализуюсь в ней, мои мысли постепенно наполняются детским содержанием, чистым восприятием и простыми чувствами… Обычные средне-городские здания становятся сельским вечерним пейзажем. Облупленный деревенский домик с деревянными покосившимися сенями и пристройками, с бордовой железной крышей, серо-деревянной оградочкой в лопухах, глухой крапиве и клёнах… и такими же, только гораздо более высокими клёнами через дорогу, с пригорком, зеленеющим изумрудной муравой, справа… – Такую картинку я видел миллионы раз – наверно просто напечатлелось, отпечаталось в матрице мозга… А как же «здесь»?!! О ужас!!!

Спутники мои движутся в аптеку напротив телерадиокомпании. Но я этого не понимаю. Я иду за ними, но понимаю, что не иду, потому что идти не могу. Невидимая плита всё давит на меня, я едва могу держать прямо голову. Но едва я захочу её «отпустить», как «натыкаюсь» на «растяжку», которая держит всю вертикаль меня и мира. Очень боюсь: что лопнет эта ось, и что подумают, увидев меня, прохожие. А если кто из наших?! По-моему, кто-то…

Открылось, что ноги идут сами, что руки двигаются сами в такт ходьбе. Сам я хочу только одного – упасть куда-нибудь, лечь, но только бы не идти, не упасть тут. Осознаю, что больше не могу, не могу поддерживать скорость, чтобы поспевать за ними и уж тем более не могу повернуть за ними за угол и пройти в узкую арку. Не могу разминуться со встречным прохожим! Смотрю вниз, на ноги в гриндерах. Они мелкими, шаркающими шажками шуруют, не выбирая пути – по каменьям, выбоинам, лужам, но без остановки! Все эти дефекты грунта и саму ходьбу я чувствую как нечто абсолютно чужеродное, с моим «я» ничем никак не связанное. Этот «зазор» между «я» и «другим я» ужасает, как ничто другое, как нечто другое!

 

Они поворачивают за угол, у меня уходит в пятки сердце, но меня, словно магнитом, притягивают их тела, засасывает инерция их движения, и я начинаю заходить на поворот… Стойте!!! Куда?! Железная тяжёлая дверь (я не смогу её придержать!), узкий коридор с поворотами (не могу я тут!), люди (о Боже!!!).

Вдруг мне отврезилось, что мысли мои чуть ли не на пару секунд опережают мои действия! Я вижу, как я захожу, как поворачиваю, останавливаюсь, как кладу руку на бордюрчик на стенке… Схожу с ума! Стою у двери, вибрируя и мандражируя, кромешно осознавая, что это ещё не предел – можно ускориться: ясно и в деталях прокручиваю, как мы выходим обратно, идём, ясно вижу, куда идём… куда они идут (ну, и я с ними…)!!!

Они покупают какую-то жидкость – якобы помогающую сбить красноту глаз. «Давай шприцы – герыч ждёт!» – шутит кто-то для знакомой аптекарщицы, а я было всерьёз подумал, что может антидот Берроуза нейтрализует этот кошмар… и он, как в оны времена, в аптеках снова – вот це да!..

Выходят, я за ними – всё точь-в-точь, повторяю их движения как по шаблону! А вижу я ещё дальше!! Это неописуемый ужас: осознать, что всё происходит не «здесь-и-сейчас», а будто бы записано на плёнку, которая проигрывается. Стоит чуть растянуть кадр на профессиональной аппаратуре – как, к пресловутому примеру, это делают в фильме «Звонок» – и можно увидеть обочину или изнанку бытия – то есть своё прошлое или даже будущее! Вот – тусменный свет, серый пыльно-грязный асфальт, облупленные здания, кирпичи в корявых надписях, зассанные углы – а вот – яркое, яркое, такое… Плёнка, как на заезженной кассете, жуётся и коробится, изворачиваясь петлей Мёбиуса… особенно когда выжрал из бутылки Кляйна! Не могу я так – вот она, оно, MATRIX EXISTS!

 

Выходим, и всё КАК НАДО… Они совещаются, кто куда поедет, а я сижу на присядках и по наущению Энатолия Че пытаюсь «нейтрализоваться» пивом. Сделать каждый глоток из баклажки стоит мне недетских усилий. Прохожие, приближаясь ко мне, проходя мимо или огибая меня на своём пути, действуют на меня как разные концы магнита – то притягивая, то отталкивая – меня шатает. Я чувствую всю «магнитную сетку» взаимодействия реальности: гравитацию, бессознательно управляемую моторику мышц, взаимное притяжение и отталкивание предметов и существ. Понимаю, что постигаю не что иное, как пресловутый механизм восприятия – изнутри и по частям: оно фрагментировано и регламентировано – мозг собирает отдельные куски в целое, достраивает, дорисовывает, фокусирует, стабилизирует и удерживает в рамках привычности.

На самом деле, если взглянуть (заглянуть, выглянуть?!) изнутри Матрицы, всё не так. Осознание «на практике», что мир есть взаимодействие чужеродно существующего вовне и нашего, родного, ничуть не успокаивает. Почему-то наоборот. Кажется, что у нас всё примитивно, как в компьютере. Просто схемы и платы, по которым мчатся примитивные импульсы. Элементарные действия в работе довольно простых программ, работающих одновременно в некоей системе, сконструированной по достаточно общему образцу, которую мы за недостатком возможности наблюдения принимаем за себя.

На 100 % мне ясно, что это так и есть. Никогда не был склонен идеализировать «расширение сознания», особенно в его профанно-молодёжном издании «буквально за каждым углом». Я говорил: искажение, какое вам расширение. Знал, что настолько вымывает из тебя измена всю внутреннюю дрянь – как из грязной половой тряпки. Теперь говорю: деконструкция. Чужд постмодернизма, но теперь понимаю, что реальность (во всяком случае, в современном её представлении нашим мозгом) это он и есть. Тексты иллюзий, ссылки на прошлое, скачки программ, скачивание данных, скачки в будущее. Простые движенья: открыть, закрыть, перейти, копировать, удалить. Только интерфейс управляется сам. А ЧТО ОСТАЁТСЯ НАМ?! Где Я?!!

Правая рука, правое полушарие… Отлично отдаю себе отчёт, что без Кастанеды, братьев Вачовски или там Лема с Сартром, а пуще без почти ежедневного сидения за монитором все эти самонаблюдения-измышления невозможны. Однако от этого не легче, а наоборот…

Вроде идём с Толей на остановку, но я чуть не плача и едва слышно и почти что невербально умоляю его свернуть во дворик. Сесть на лавку… Креплюсь, чтобы не разрыдаться. Всё потеряно, ВСЁ… Меня, МЕНЯ – НЕТ!!!.... Прошу его завести меня «в какой-нибудь подъезд», чтобы… «чтобы я там лёг» – и превратился в кусок протоплазмы, в поток электронных импульсов, в веер суперструн, чем, судя по всему, и так являюсь…. Он увещевает и утешает меня, не бросает (этого я боюсь больше всего!), тащит на остановку. Пытается общаться. Я – хоть какой-то проблеск такого привычного my own very self! – всего в нескольких невнятных словесах – передаю ему суть проблемы, заражая его устойчивую психику вирусом измены. О боги!!

Проявить СВОЮ волю – сделать, допустим, какое-то незапрограммированное движение рукой – возможно ли сие?

ВОЗМОЖНО! – только очень трудно! Наша воля всё-таки есть. Она не так свободна, как кажется обывателю и его обувателю-рекламодателю (ОБЪЯТЬ НЕОБЪЯТНОЕ – что за бред с двумя «ять»!), но в точке выбора,  точке разрыва, контакта, коннекта мы можем кое-что сделать. Просто нажать кнопку. Yes или No. И подтверждение, и ещё подтверждение, и ещё!..

В общем, чудовищных усилий мне стоило закурить, но я – в частности –  всё-таки закурил! А когда покурил, мне стало ещё хуже (в том числе и от пива), и я усомнился во всех своих логических построениях (здесь – реконструкция; тогда они были просто «вспышками анализа» за самые наимизерные доли времени). Но ВСЁ-ТАКИ какая-то едва-едва не гаснущая частичка МОЕГО «я» в этой тотальной Матрице, в этом чужеродном инопланетно-ледяном бескрайнем мире ЕСТЬ, есть. Как трудно за неё зацепиться! Как хочется! Я не могу! Как не могу я – то есть, вроде, тьфу-тьфу-тьфу, могу, но почти всегда боюсь – засыпать и просыпаться, потому что порой на мгновенье вижу пресловутый «зазор» в структуре бытия, какой-то переход, SHIFT, переключение режимов…

 

 

[1] Теутология – наука, изучающая осьминогов и других головоногих моллюсков.

 

[2] Принятое сокращение от «Тамбовская кондитерская фабрика».