Март (окончание)

Вторник  

— Сегодня будет голосование, — она ловит меня прямо у дверей.  

— Не сейчас, Тилли, — я обхожу ее и спешу внутрь.  

У отца Джона все уже готово к евхаристии.  

— Расскажешь шутку или можно сразу начинать?  

— Сразу.  

Жду, пока кусочки сахара растворятся в красном вине, потом делаю глоток.  

— Церковь уже почти совсем готова к весне, — обвожу я взглядом вытянутый овалом зал.  

— Стараниями нашей Джун, — отец Джон аккуратно открывает коробку с пиццей и вдыхает аромат расплавленного сыра.

— Тилли тоже очень помогла снаружи.  

— Это правда, Матильда старается на славу.  

— И скамейки, как новенькие.  

— Том приходил, — напряженно говорит отец Джон, будто понимает к чему я веду.  

— Останется отмыть витражи и разобрать игрушки, отнести сломанные в…  

— Марфа занимается этим, — перебивает он меня.  

— Я бы могла ей помочь.  

— Разумеется, — отец Джон смотрит на меня без обычного тепла, — Навести ты нас хотя бы в одно воскресенье.  

Джун пылесосит подушечки, на которые становятся коленями при молитве. На каждой подушечке гобеленовыми нитками вышито по цветку. Меня она не видит. Оставляю на скамье узкий ящик с линялыми фиолетовыми крокусами и ухожу.  

Тилли все еще караулит меня у дверей.  

— Сегодня будет голосование, — повторяет она, — Не думаю, что хоть кто-то отдаст свой голос за тебя.  

— Я тоже не думаю.  

— Скажи что-нибудь по-русски, только не как в прошлый раз.  

— Ты стучала в дверь открытую. Я молчала, как убитая. Обманули, на улице та же жара. Загорели руки в темное, надоели звуки стремные. Прошатались по городу ночь до утра. Я задыхаюсь от нежности.  

— Хорошее, — Тилли удовлетворенно улыбается, как будто получила свою дозу.  

— Зажила коленка у Иды?  

— Как новенькая. Не носи ей больше игрушки, она один раз повертит их в руках, а потом бросит.  

— Она расстроится.  

— Не велика беда.  

Я возвращаюсь в церковь, иду прямиком в детский уголок, кладу маленькую фигурку Рона Уизли в коробку с раскрашенными пластиковыми животными. Ида найдет ее в воскресенье.  

 

Март  

— Не думаю, что вам нужно в больницу.  

Врач общей практики чай и плюшку с изюмом не предлагал, но говорил с тем же сдержанным сочувствием, что и люди в полицейском участке.  

— Выпишу вам легкое успокоительное. В вашем поведении нет ничего патологического. Люди по-разному справляются с острым горем. Нам всем хочется думать, что наши близкие после смерти попадают в другой мир, в котором встреча обязательно состоится.  

— Мой муж не умер.  

Я сказала это скорее для себя, чем для доктора — проверить в который уже раз, действительно ли я в это верю.  

На ночь теперь вместо книги я читала Данилины записки. Повторяющиеся символы, команды, текстовые комментарии, написанные его почерком успокаивали меня. Я погружалась в незнакомое мне созерцание. Казалось, если я вплыву в него чуть глубже, строчки кода сложатся в послание.  

«Ньютон, Хемлок драйв».  

Почтовый индекс стерся, потому что Данила записал это на чеке из продуктового магазина, но хватило легкой штриховки простого карандаша, чтобы проступили буквы и цифры. Навигатор показал, что это всего в сорока минутах езды от нашего дома.  

Болиголововый проезд. Или цикутовый? Трое детишек, покладистая жена в платье в пол, дом полная чаша, ипотека. Я просто хотела посмотреть, издалека. Пусть постыдное, но приемлемое для меня завершение истории. Не я первая, не я последняя.  

Смотреть оказалось не на что. В Хемлок драйве не было домов. Слева редкий лесок, справа распаханное поле, граничащее с зеленым лоскутом следующего поля, впереди дорога. Я просидела там час, съехав на обочину. Когда сообразила, что можно дойти до леса, уже стемнело. Прежде, чем поехать домой, я снова позвонила в полицию.  

— Мы обязательно все прочешем, — усталым голосом пообещал детектив, — Времени это много не займет, там три сосны, мэм.  

Я тоже прочесала эти три сосны. Как показывали в процедуралах: медленно, каждый дюйм, обращая внимание на целостность почвенных покровов, и в каком порядке насыпаны листья.  

Лесок оказался редкий, но широкий. Я первые башмаки железные истоптала, первый посох сносила, первый колпак потеряла, пока все проверила от одной опушки до другой. Так замаялась, что не заметила квадратную колоколенку церкви на холме. К ней вела обычная грунтовая дорога — я просто не доехала до поворота.  

Четверг  

На исповеди я молчу. Отец Джон не торопит меня.  

— Простите цветой отец, — наконец бормочу я, — Ибо я согрешила.  

— Ааа, — безнадежно машет он рукой и переходит на латынь.  

Точно так же он машет рукой, когда переходит к пицце.  

— Ты оговорилась, — Джун забирает у меня луковицы гладиолусов, — Сказала цветой вместо святой.  

— Да? — сую руки в карманы, — И что, теперь меня отлучат от церкви?  

Кажется, она шипит от злости, когда я поворачиваюсь к ней спиной.  

Тилли ест бутерброд, сидя на ступенях, которые она только что вычистила, щетка и совок лежат тут же рядом.  

— Один голос за, остальные против, — сообщает мне она.  

— И кто за?  

— Ида.  

— Разве ее голос считается? Она ведь ребенок.  

Тилли кивает, рот у нее занят едой.  

— Сколько еще нужно?  

— Хотя бы два.  

— Как в блокчейне. Собери три подписи, чтобы транзакция прошла.  

— Не понимаю, что ты говоришь. Скажи что-нибудь по-русски.  

— А ты потом сможешь завязать в любой момент?  

Тилли снова кивает, но уже не так уверенно.  

— В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Ирода Великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат.  

— А дальше? — выдыхает она.  

— Только если отдашь Иде игрушку.  

— Обещаю.  

Она протягивает ладонь. Я кладу в нее фигурку Хагрида.  

— Более всего на свете прокуратор ненавидел запах розового масла, и все теперь предвещало нехороший день, так как запах этот начал преследовать прокуратора с рассвета. Прокуратору казалось, что розовый запах источают кипарисы и пальмы в саду, что к запаху кожи и конвоя примешивается проклятая розовая струя.  

— Леа испекла сахарные печенья с розовой водой для четвергового чаепития, — с теми же завороженными интонациями говорит она, — Жаль, что тебя не будет.  

 

Март  

Легкие успокоительные, которые мне выписал врач, оказалась не такими уж и легкими. Под ними мне снились цветные, реалистичные, наполненные экшеном сны. Реальность тоже причудливо плыла.  

Не было никакого поворота к церкви на холме, и никакой церкви с квадратной колоколенкой тоже не было. Был лес, был холм, была прямая дорога без отворотов следующие пять миль, а церкви не было. Привиделась она мне от усталости или игры разума это под веществами — никакой разницы. Марьюшка во мне подрастеряла силы и волю искать своего ясного сокола. Хотелось только спать, спать и спать.  

Без Данилы мне жилось плохо и одновременно нормально. Я, как те ножницы, потеряла вторую половинку, но сама никуда не исчезла. Я жила, ела, спала, гуляла, ездила в магазины, разговаривала с друзьями. Все это без особого смысла, но все равно я была в этом мире, а он не знаю где.  

Полиция никуда не спешила, детектив позвонил мне только через неделю, сообщил дату, когда они собираются прочесывать лес, спросил, хочу ли я с ними. Я не хотела, но все равно согласилась — просто для ощущения, что лично я все что могла сделала для поисков своего мужа.  

Дату я перепутала. Или вытеснила. Или таблетки снова выкрутили реальность. В лесу я присутствовал одна. Обошла его снова вдоль, поперек и по диагонали. Квадратная колоколенка снова виднелась сквозь редкие елки и сосны. Данила бы сказал, что это подгрузился кусочек метавселенной. Врач бы сказал, что недооценил глубину моего психического расстройства. Но в психушку я бы всегда успела, а церковь — вот она, чуть-чуть проехать до поворота.  

В церкви было пусто, пахло ладаном, старыми молитвенниками и пылью. Она ничем не отличалась от тех, что есть тут в каждой деревне: витражи из цветного стекла, каменная купель, длинные покрытые лаком скамейки, украшенный цветами алтарь, детский уголок с игрушками.  

Я присела на отдельно стоящую скамью. Прохладный, сырой воздух, тишина и медленный танец подсвеченных солнцем пылинок успокаивали меня точно так же, как чтение строчек кода и комментариев Данилы, погружали в знакомое мне созерцание. Я сделала вдох, чтобы нырнуть глубже.  

— Вы привезли пиццу? — услышала я веселый мужской голос.  

Вторник  

— Сколько кусочков сахара? — отец Джон наливает красное вино в чашу.  

— Четыре, пожалуйста.  

— Обычно два.  

— Господу угодно разнообразие.  

— Дерзость — это учтенный грех, — предупреждает меня отец Джон.  

— Мы уже выяснили, что отрицание есть грех неучтенный. А еще что?  

— Помыкание.  

— Что?  

— Помыкание. Помыкание людьми. Это когда кто-то заставляет делать людей то, что они не хотят.  

Я делаю глоток и ставлю чашу обратно на стол.  

— Например, не хотят рассказывать мне, что находится в подсобке?  

— Например.  

— С подсобкой тоже, как с мультисиг-кошельками в блокчейне?  

— Не понимаю тебя, дитя.  

— Чтобы я получила доступ, нужно, чтобы определенное количество членов общины дали свое согласие, так?  

— Прихода.  

— Ок, прихода. Дайте я угадаю, минимум три? А главный приоритетный ключ держит Леа, на чаепития которой меня бы приглашали, если бы я всем нравилась.  

— Сахарные печенья с розовой водой вышли у нее отменные, — отец Джон мечтательно улыбается.  

— Что мне нужно сделать? Скажите, я сделаю. Или просто покажите, что там действительно пыль, старые молитвенники, облачения и сломанные игрушки. Это займет не больше минуты вашего времени.  

— Что ты такое говоришь? Нет там никакой пыли, Джун все прибрала там.  

— Что все?  

— А что ты хочешь найти? — голос отца Джона звучит тускло, — Священный Грааль?  

— Священный Грааль.  

— Нетерпение — это еще один неучтенный грех.  

— Слишком тонко нарезанная ветчина в пицце, полагаю, тоже.  

Джун стоит на стремянке, которую внизу поддерживает Тилли. Нижний ряд витражей уже отмыт и сияет.  

— В нашей церкви, — слово «нашей» стоит мне усилия, — Самый красивый палисадник из всех, что я видела. Каждый раз ты сотворяешь чудо. Не знаю, как ты это делаешь.  

Тилли чихает.  

— Я просто хотела сказать, что восхищаюсь твоим умением вернуть слабые, никому не нужные цветы к жизни.  

— Ты же не оставляешь мне выбора.  

— Джун, — сердце у меня бьется, как у пойманного кролика, — Я не цветочек, и мы никогда не ладили, но я тоже хочу вернуться к жизни. Понимаешь, о чем я? Верю, что понимаешь.  

Она молча смотрит на меня сверху, Тилли — снизу.  

— Что ты привезла сегодня?  

— Жухлый розовый куст. Я оставила его на ступенях.  

Она качает головой и снова возвращается к мытью стекол.  

— Тилли, — я подхожу ближе, — Я знаю, что тебе нравятся слова, особенно русские. Я привезла сегодня подарок не только Иде, но и тебе. Мне кажется, тебе понравится.  

Она смотрит на мой старый айпод.  

— Там слова. Очень много. Я выбрала для тебя самые лучшие. Послушай?  

Тилли надевает наушники и включает первый трек.  

«Тогда ночью все ясно, если ты мне молчишь. Мне без слов твоих видно, в глазах твоих слышу, ты ими кричишь».  

Ее лицо смягчается, полные щеки розовеют.  

«Поспеши показать мне потайные ходы, где такие тоннели, в которых завязли по самые лампочки…»  

Я трогаю осторожно ее за плечо, она нехотя убирает правый наушник.  

— Мне тоже очень нужно слово, твое, всего одно. Ида уже сделала это, может, сможешь и ты?  

Тилли краснеет еще больше.  

— Катя! — врывается к нам звонкий голос, — Мне не хватает самой главной фигурки, чтобы играть! 

Сую руку в карман и отдаю ей пластикового Гарри Поттера.  

Март  

— Простите, простите. Ради Бога, простите.  

Мужчина средних лет, с крупным носом, ясными зелеными глазами, седыми висками, одетый в черную однобортную сутану, встал рядом с моей скамейкой.  

— Я ждал доставку пиццы, думал это вы.  

— Разве вам можно поминать его всуе?  

— Нельзя, — он улыбался так приветливо, что я тоже улыбнулась в ответ, — Но иногда очень нужно. Меня зовут отец Джон, а вас?  

У меня получилось. Или это у Данилы получилось. Или у нас обоих.  

Вход работал только по вторникам и четвергам, ровно час. Пока я выясняла это эмпирическим путем, стоптала вторые железные башмаки, сносила второй посох и второй колпак потеряла.  

Комментарии Данилы в строчках кода теперь обрели смысл.  

«Пицца: моцарелла, песто, мало ветчины»  

«Увядшие цветы»  

«Цитаты»  

«Набор Гарри Поттер»  

Мне даже не пришлось привыкать. Компьютерные квесты никогда не были для меня увлекательным занятием. Ходишь по одной и той же локации с набором непонятно к чему применимых предметов, среди которых обязательно будет нелепая в своей бесполезности половинка ножниц, повторяешь раз за разом однотипные действия, и если хватит терпения, то количество однажды перейдет в качество, и можно будет получить свой заветный приз.  

Терпения у меня мало, зато настойчивости хватит на весь наш приход.  

 

Четверг  

— Обойдемся сегодня без исповеди. Господу ведь угодно разнообразие?  

Отец Джон вытягивает скрытые под длинной черной сутаной ноги в белых кроссовках.  

— Допустим. И чем же мы займемся до того, как пицца совсем остынет?  

— Голосованием.  

— За что будем голосовать? Или против чего?  

— Сначала я думала, за то, чтобы меня начали приглашать на чаепитие. Но даже если случится чудо, и наберется достаточное количество голосов, я все равно не смогу на него попасть. Вы ведь это знаете?  

Отец Джон кивает.  

— Значит, будем голосовать за подсобку. Рассказать вам, что такое блокчейн?  

— Не нужно.  

— Мне нужно три голоса, чтобы получить туда доступ. Три ключа ключа. Один уже есть — Ида отдала его. Осталось два. Давайте спросим Джун и Тилли.  

— Остались еще неучтенные грехи, ты в курсе?  

— Нет, но прямо сейчас это неважно. Я позову их?  

Он снова кивает.  

Джун выглядит недовольной, Тилли растерянной.  

— Катя хочет знать, готовы ли вы проголосовать за то, чтобы дать ей возможность побывать в подсобке.  

Звучит дурацки, надо будет сказать Даниле, чтобы заменил эту реплику.  

— Да, — первой говорит Тилли, не глядя на меня.  

— Да, — Джун тут же разворачивается на своих квадратных каблуках, чтобы уйти.  

— Спасибо! — кричу я, — Спасибо-спасибо!  

— Три! — я поворачиваюсь к отцу Джону, — Три ключа!  

— Самое время вернуться к неучтенным грехам, — он косится на пиццу, — Ты задумывалась, почему они так называются?

— По аналогии с программистскими грехами, — вспоминаю я рассказы Данилы, — Технический долг, переформатирование чужого кода под свой вкус, что-то там еще.  

Отец Джон мягко улыбается.  

— Их никто не учитывает, не берет во внимание. Это сложно, но при большом желании возможно. Невнимательность тоже есть неучтенный грех. В прошлый раз ты задала вопрос о количестве ключей, сама на него ответила, а правильного ответа не дождалась.  

Я вспыхиваю, холодею и снова вспыхиваю.  

— Ключей пять? Сто? Миллион пятьсот тыщ до неба?  

— Четыре, — отец Джон встает со скамьи.  

— Четыре.  

Креольский акцент Марфы действительно очень силен, но я понимаю все, что она говорит.  

— Мой мальчик сейчас не здесь, не со мной, не в этой стране. Он дома, на Гаити. Ему десять лет, скоро одиннадцать. Его зовут Алим.  

Марфа делает долгую паузу.  

— Когда я делаю так, — она достает из кармана фигурку Рона Уизли, которую я оставила в ящике с игрушками, и осторожно гладит пальцем пластиковую щеку, — Мой мальчик говорит, что чувствует мое тепло. Возьми мой голос, и будет четыре.  

— Марфа, Марфа, — встревает отец Джон до того, как я успеваю ответить.  

— Это ее право, — прерываю я его.  

— До твоего появления, — он пристально смотрит на меня, — Мы не знали не только, что плоть можно смирять пиццей, но и что Гарри Поттер будет служить культу вуду.  

— Марфа не делает ничего плохого.  

— Раз уж ты упоминала блокчейн, нет ли в нем такого понятия, как иерархия ключей?  

— Есть. Один из владельцев может иметь больший вес при подписании транзакции.  

— Он может отменить ее?  

— Нет, но без его участия нельзя будет провести, сколько ключей не было бы набрано.  

— Марфе спасибо за ее голос, — он посмотрел на нее, — А я властью данной мне Создателем и блокчейном от подтверждения, пожалуй, откажусь. Привези в следующий раз нормальную пиццу, дитя. Томатный соус, грибы, много ветчины, очень много ветчины, и самый важный ключ будет твой. 

 

Март  

Я была готова привезти ему всю пиццерию с печами, тестораскатывательными машинами, холодильниками и черноглазыми мальчиками с румянцем на смуглых щеках.  

Томатный соус, грибы, много ветчины, очень много ветчины, очень-очень много ветчины, чтоб он подавился ей, лишь бы получить возможность открыть дверь, даже если за ней только пыль, старые молитвенники, облачения и сломанные игрушки из детского уголка. Тогда, стоптав трое башмаков железных, сносив трое посохов, потеряв трое колпаков, я бы смогла сказать и Даниле, и себе, что пусть я всего лишь никчемная половинка ножниц, но я прошла этот квест, дошла до конца, сделала все, что могла для того, чтобы найти Финиста моего ясного сокола.  

 

Вторник  

— Господу угодно разнообразие, — отец Джон принимает у меня коробку с особой торжественностью.  

Он никуда не торопится, ему хочется оттянуть момент удовольствия как можно дольше. Отложенная гратификация, как называет это Данила.  

На столе рядом с коробкой — серебряная чаша с красным вином. Три кубика сахара впитывают в себя кроваво-красный цвет.  

Я делаю медленный глоток.  

Отец Джон садится за стол, тоже делает глоток и отодвигает чашу. Я стою напротив. Он открывает коробку, чтобы преломить хлеб. Острый кадык над воротничком сутаны перекатывается вверх и вниз, губы бледнеют, зрачки в ясных зеленых глазах расширяются.  

Комментариям Данилы в строчках кода я доверяю больше, чем себе.  

«Пицца: моцарелла, песто, мало ветчины»  

— Господу, может, и угодно разнообразие, но вашему Создателю точно нет. Оставлю вас наедине с пиццей, у меня есть еще несколько дел.  

Джун на лесах моет фронтальный витраж. Ставлю внизу длинный ящик с тремя засохшими гортензиями.  

Тилли обрезает большим секатором кусты бузины возле изгороди слева. Короткие ветки отскакивают, летят в разные стороны.  

— Слушай, Тилли! — кричу я издалека, — В мутной передней долго не влезет сломанная дрожью рука в рука! Выбегу, тело в улицу брошу я! Дикий, обезумлюсь, отчаяньем иссечась! Не надо этого, дорогая, хорошая, дай простимся сейчас! Все равно любовь моя — тяжкая гиря ведь висит на тебе, куда ни бежала б!  

Ида тоже слушает. Роюсь в карманах, мячик зацепился крыльями за порвавшуюся подкладку, но мне удается его достать.  

— Ура! — Ида прыгает, — Теперь у меня есть снитч!  

Чья-то рука ложится мне на плечо.  

— Пойдем, Катя, — отец Джон не выглядит ни расстроенным, ни сердитым.  

В церкви пусто, пахнет ладаном, старыми молитвенниками и пылью. Он ведет меня мимо пустой каменной купели, мимо рядов починенных Томом лакированных скамеек, мимо детского уголка. В стене, рядом с органом, у которого от акцента Марфы западают педали — вырезанная острой аркой дверь с металлическими лилиями сплетенными по обеим сторонам. На двери нет ни ручки, ни засова.  

Отец Джон делает приглашающий жест.  

— Она открыта. Подумай сначала, хочешь ли ты в нее войти. Есть несколько…  

Я больше не слышу его.  

Бумажный стаканчик с чаем они поставили в другой бумажный стаканчик, чтобы не было слишком горячо. Пакетики с сахарозаменителем положили на пластиковую крышку. Кто-то несет плюшку с изюмом, кто-то участливо кивает, делая записи в блокнот, кто-то предлагает переводчика.  

— Скрипач не нужен.  

Детектив, имя которого я не расслышала, садится напротив Данилы.  

— Мы сделаем все возможное, чтобы найти вашу жену, мистер Вишнев.