Март (начало)

Четверг  

У меня есть час, чтобы съездить в церковь. Умываюсь холодной водой, надеваю джинсы, чистую футболку, сверху пальто.  

По дороге заезжаю за пиццей к итальянцам, как обычно прошу побольше моцареллы и поменьше песто. Там же, на улице, покупаю горшок с кривым, ещё нераспустившимся гиацинтом — это для Джун, которая прибирается в церкви.  

В церкви пусто, пахнет ладаном, старыми молитвенниками и пылью. Я отрицаю расписание причастий и исповедей, но всегда приезжаю с пиццей. Отец Джон попустительствует мне в этом.  

— Я слушаю, — говорит он без выражения.  

Он знает, что я скажу, и ему уже заранее скучно. Я не сотворяю себе кумиров, не желаю чужого добра, не убиваю и даже не лгу, только иногда прелюбодействую.  

— Господу угодно разнообразие, — то ли подсказывает мне, то ли утешает себя отец Джон, — Преломишь со мной хлеб?  

В ритуалах он понимает не хуже меня. Пицца все еще горячая.  

— Бензин дешевеет, а дизель и не думает, — заводит он разговор, — Можно в следующий раз песто побольше?  

— Нет.  

В дверях я сталкиваюсь с Джун. У нее длинные волосы, длинный нос и длинные пальцы. Вручаю ей горшок с кривым гиацинтом.  

— Опять от тебя пахнет чем-то странным, — говорит она вместо «привет», — Как будто ты возилась у Джона в подсобке.  

— Чем странным? Ладаном и остатками вчерашнего снега?  

— Неучтенными грехами. На тебя не похоже.  

— Господу угодно разнообразие, — цитирую я.  

На улице все еще светло. Возле каменного креста с кельтским узлом стоит на коленях Тилли, в руках у нее небольшой секатор с красными ручками. Плети плюща плотно обвившие изголовье могилы кажутся пластмассовыми.  

— Катрин! — на французский манер окликает меня она.  

Я подхожу ближе.  

— Скажи что-нибудь по-русски.  

Ее полные ноги в брюках из бежевой плащевки упираются в непромокаемый коврик, сминая полустершихся нарисованных бассет-хаундов. Вид у собак скорбный, как у самой Тилли.  

— Уж небо осенью дышало, — начинаю я, — Уж реже солнышко блистало, короче становился день, лесов таинственная сень с печальным шумом обнажалась. Ложился на поля туман, гусей крикливых караван тянулся к югу…  

— Йууугу, — уронив секатор, тянет Тилли, — Обожаю. Ты как будто заклинание произносишь. Еще несколько слов, и я превращусь в кладбищенскую статую.  

Она смотрит на выпачканные мокрой землей перчатки, проверяя не начались ли уже метаморфозы. Под черными разводами на ткани проступают мелкие незабудки и еще какие-то розовые цветы.  

— У отца Джона есть подсобка?  

— Есть, — Тилли все еще не моргает.  

— Что там? Неучтенные грехи?  

— Пыль, — отрывается она наконец от созерцания, — Старые молитвенники и облачения. Сломанные игрушки из детского уголка.  

— Ты там была?  

— Джун была. Почему ты всегда привозишь ей некрасивые цветы?  

— Потому что она умеет с ними обращаться.  

— Это правда, — соглашается Тилли, — У нее сухая палка расцветет. Пиццу ты тоже привозишь невкусную. Отец Джон любит, когда песто побольше. И ветчины.  

— Я знаю, но так надо.  

— Для чего?  

— Для смирения плоти. Для чего же еще?  

— До твоего появления, — Тилли смотрит на меня снизу вверх, — Мы и не подозревали, что плоть можно смирять пиццей.

— Лиха беда начала, — отвечаю я по-русски, — Мне пора. Береги себя.  

— Леа научилась печь ангельский бисквит, — доносится мне уже в спину, — Если бы ты всем нравилась, тебя бы приглашали на четверговые чаепития.  

На прошлой неделе были безглютеновые маффины с инжиром и вишнями, на позапрошлой — безореховый эстерхази, до этого — веганские сырные слойки. Бросив курить, Леа обрела новую зависимость, разделить плоды которой соглашался весь приход.  

Я не успеваю ответить, на полном ходу в меня врезается Ида, семилетняя дочь Тилли.  

— От тебя пахнет, — она утыкается лицом мне в живот, — Белыми цветами в холодном ведре.  

— Холодном? — аккуратно отстраняю ее от себя.  

— Ну да. Жестяное ведро, в нем ледяная вода и высокие цветы.  

— Лилии?  

— Не знаю, — Ида пожимает плечами, — просто белые.  

— Ладно. Ты хорошо себя вела?  

— Не очень.  

— А если подумать?  

— Очень не очень.  

Сую руку в карман, нащупываю маленькую, размером в один дюйм фигурку.  

— Держи и не благодари.  

— Профессор Макгонагалл! Такой у меня еще нет.  

— Теперь расскажи мне кое-что.  

— Что? — Ида не смотрит на меня, потому что пытается снять с Макгонагалл черную остроконечную шляпу.  

— У отца Джона есть подсобка. Что в ней?  

От слишком резкого движения шляпа летит в одну сторону, фигурка в другую.  

— Сломанные игрушки, — Ида смотрит себе под ноги, — И неучтенные грехи.  

— Ты была там?  

— Неет, — тянет она, — Детям туда нельзя.  

— Тогда откуда ты знаешь?  

— Марфа сказала.  

Чернокожая Марфа приглядывает за малышами, когда идет проповедь, и занимает заскучавших детей постарше несложными оригами. От ее креольского акцента в церковном органе западают педали. Я все равно ничего не пойму, даже если она согласится произносить слова по слогам.

 

Март  

Бумажный стаканчик с чаем они поставили в другой бумажный стаканчик, чтобы не было слишком горячо. Сахарных пакетиков принесли не два, а с запасом, спросив сначала, не предпочитаю ли я сахарозаменитель. Кто-то предложил плюшку с изюмом и переводчика.  

— Скрипач не нужен.  

Данила так говорил, когда я предлагала нанять специально обученного человека для сложного дела: выпилить намертво приржавевший к кухонной мойке кран, заменить прогнивший столб у забора или выбрать страховку для машины. Тогда я злилась, а сейчас видела, что он прав. Специально обученные люди поили меня чаем, кормили плюшкой, обнимали, внимательно слушали, выражали сдержанное сочувствие, но искать моего мужа не собирались.  

По-человечески повела себя только Магда, парамедик, которая приехала на вызов, когда я во время одной из бесед потеряла сознание.  

— Знаю я такие истории, — сказала она, измеряя мне одновременно давление и сахар, — Пропадают сначала без вести при неустановленных обстоятельствах, а потом оказывается, у них трое детей от другой женщины и ипотека в Бартошице.  

Примерно то же самое только другими словами пытался донести до меня детектив, которому определили дело Данилы.  

Блэквуд — тихое, спокойное место, в котором почти ничего не происходит. В твиттере блэквудской полиции предпоследним инцидентом значилось возмутительное нападение на полицейского и его собаку. Нетрезвый молодой человек двадцати двух лет бросил в офицера петарду. Петарда не взорвалась, но изрядно надымила, чем испугала животное.  

Последним инцидентом значилось исчезновение моего мужа.  

«Нет причин предполагать, что инцидент имеет причины криминального характера», — предлагали поверить мне автор твита и детектив, имя которого я не расслышала, — «Блэквудская полиция делает все возможное, чтобы установить место нахождения мистера Вишнева».  

Мистер Вишнев пропал из собственного дома 2 февраля, в промежутке с 13 часов до 13.30, как раз в то время, когда я ездила на почту, чтобы забрать посылку, доставку которой мы пропустили.  

Такие пропажи уже случались. Данила мог встать из-за компа в середине рабочего митинга и отправиться проветривать мозги, забыв извиниться перед коллегами, предупредить меня или хотя бы взять телефон. На проветривание мозгов мог уйти час, реже два, иногда все три. В этот раз он не вернулся.  

Я прождала до вечера, а потом позвонила в полицию.

 

Вторник  

На белой моцарелле, растекшейся между зеленых островков песто — оранжевая капля томатного соуса. Я прошу переделать.  

В цветочной лавке пусто. Застоявшаяся вода в вазах пахнет увядшими кувшинками и мокрым песком. На окне, в треснутой чайной чашке с бордовыми розами — серый от пыли кактус. Оставляю рядом с кассой несколько монет и забираю его с собой.  

— Знаете, что такое постмодернистский хоррор? — спрашиваю я отца Джона, пока он не начал евхаристию.  

— Не знаю, — он ставит на стол серебряную чашу.  

— Это когда демон уговаривает священника выйти из мальчика.  

Отец Джон громко смеется, и сразу становится понятно — Марфу можно ни о чем не спрашивать, вряд ли в подсобке развращают детей.  

Он кладет два кубика сахара в красное вино, я жду, когда они растают, и делаю глоток. Из-за высокой конторки, с которой по воскресеньям читают проповеди, тут же выходит Джун, в руках у нее желтая тряпка и банка с мебельным воском.  

— Несет так, будто кого-то прирезали, — недовольно говорит она.  

— Сочетание герани и розы часто используют в парфюмерии, — я отдаю ей чашку с цветком, — Если к нему добавить мед и дубовый мох, то будет пахнуть кровью на металле.  

— Давайте преломим хлеб, — встревает отец Джон.  

— Не остынет ваша пицца, — Джун меряет меня взглядом и, развернувшись на квадратным каблуках, шагает обратно к конторке.  

— Не сердись на нее, — отец Джон складывает всю ветчину на один кусок.  

— Я не сержусь.  

— Скоро они привыкнут к тебе.  

— А вы?  

— Я учусь смирению.  

По его лицу понятно, что речь идет не обо мне, а слишком тонко нарезанной ветчине.  

— Чревоугодие — это учтенный грех?  

— Учтенный, — кивает отец Джон, беря следующий кусок.  

— А грубые формулировки? — я оборачиваюсь на конторку, за которой не видно Джун.  

— Тоже.  

— И любопытство?  

— И любопытство.  

— Тогда получается, что неучтенных грехов не существует? Все, что угодно можно назвать грехом и тем самым учесть его.  

Отец Джон задумывается, слишком напряженно для человека своей профессии, в которой на любые вопросы дают любые ответы.  

— Отрицание, — наконец, он снова начинает жевать, — Отрицание есть неучтенный грех.  

Тилли подметает дорожки. Завидев меня, она грузно идет наперерез. Газон мокрый, я останавливаюсь, чтобы она не торопилась.  

— Скажи что-нибудь по-русски!  

Я жду пока она дойдет.  

— Мой рок-н-ролл — это не цель и даже не средство. Что там дальше… Дорога — мой дом, и для любви это не место. Прольются все слова, как дождь, и там, где ты меня не ждешь…  

— Нишдйош, — Тилли смотрит на меня сердито, как будто я ее обманула, — Не может быть такого слова. А йугу хорошее, я запомнила. Завтра придёт Том, чинить скамейки.  

— Только завтра?  

— По средам у него выходной, и в воскресенье.  

— Отдашь Иде? — достаю из кармана маленькую фигурку.  

Пластиковая Гермиона Грейнджер хмурится, Тилли кивает.

 

Март  

Я ничего не нашла.  

Мой бывший любовник записывал меня в телефоне и как «Елена Станиславовна, годовой отчет», и «Алексей, шины», и даже ООО «Лимпопо».  

В чате «Сачков В. Н. Лесничество» была переписка об электрификации дачного участка, линиях электропередач на 15 или хотя бы 5 кВт и планах Ленэнерго прорубить просеку.  

В других чатах обсуждались нейронные ядра в макбуках, обновления программно-аппаратной архитектуры параллельных вычислений, современные варианты длл-хелла на питоньих пакетах, открытые программные библиотеки для машинного обучения, виртуальные среды и нативные типы. Все это перемежалось кусками кода, картинками сгоревших ssd и новых видеокарт.  

Ни любовных посланий, ни фото троих детей, ни документов на ипотеку в Бартошице или хотя бы Дареме. Я даже расстроилась. Второго телефона у Данилы не было или я просто не знала о нем.  

Друзей Данила тут еще не завел, однокурсники, с которыми он поддерживал близкое общение, не видели его кто два года, кто семь лет. Обе его бывшие, с которыми я была знакома, тоже ничего не знали.  

Нанятый частный детектив завял уже через неделю. Сослался на разбивший его ишиас, похвалил вдумчивую работу местной полиции и выразил надежду на скорое разрешение дела.  

Сначала я бегала курицей, которой внезапно для нее самой отрубили голову, потом лежала, как мешок с соломой, надеясь, что полиция принесет плохие новости, и можно будет наконец умереть.  

Но ничего не происходило.  

А потом сломались ножницы. Просто не выдержали твердого картона и распались пополам — отлетела заклепка, которая держала их вместе.  

— Заяц, — смеялась я в голос, — Я нашла лут. Найден новый предмет — половинка ножниц!  

Данила женился на мне от умиления.  

В первое наше свидание я так стеснялась, что пила виски без меры, не чувствуя ни запаха, ни крепости, ни вкуса. Виски оказался торфяным, и я следующие несколько дней провалялась пропитанной креозотом шпалой. Данила отпаивал меня кефиром и уверял, что жестокое похмелье мне к лицу.  

А когда узнал, что я не играла ни в одну компьютерную игру, даже в детстве, решил, что это потому что меня заколдовали злые феи, но он знает, как снять заклятие.  

Заклятие снимали весь медовый месяц по три раза на день и потом тоже. Сильно не продвинулись. Мне было скучно и непонятно. Данила выбирал несложные, красиво нарисованные квесты, которые разрабатывала его контора, но и в них я умудрялась заблудиться в трех соснах.  

— Какая тупость! — возмущалась я, — Почему я должна искать вторую половинку ножниц? Почему сразу нельзя дать мне целые?  

Данилу это всегда очень смешило, он приходил посмотреть, что там в игре, и мы тут же начинали снимать заклятие.  

Вторая половинка ножниц потом все же находилась, веревка, удерживающая лодку, разрезалась, и я продолжала красочный, но не очень интересный квест.  

— Заяц, — впервые за все время я разрыдалась, — У меня теперь есть две половинки ножниц, а смысла в этом никакого!

 

Четверг  

Я опаздываю.  

– Ваша пицца скоро будет готова.  

Черноглазый юноша с румянцем на смуглых щеках смотрит виновато.  

– Извините, что так долго. Мы дадим вам вторую в подарок.  

– Спасибо, не нужно. Я вернусь через 5 минут.  

Дюжина нераспустившихся нарциссов связана тонкой резинкой. Вытянутые головки висят, давая понять, что цветков так никто и не увидит.  

– Если я стану больше грешить, это развеселит вас?  

Отец Джон снова задумывается.  

– Не могу сказать, что мне грустно.  

– Не грустно. Я вижу, вам бывает скучно без угодного Господу разнообразия.  

– Чем же это пахнет? – переводит он разговор, – Будто в очень хороший чай пролили солодового уксуса.  

– Инжир, лавр, бергамот, – перечисляю я, – Все из этого может дать кисловатый оттенок.  

– Инжир, – кивает отец Джон, – Он же сикомор – библейская смоковница. Закхей сидел в ее кроне, высматривая Иисуса Христа. Он был богат. Точно так же и все люди богаты грехами. Тебе не о чем беспокоиться, и нам всем тоже. А вот пицца может и остыть.  

Я оставляю его наедине с моцареллой, песто и ветчиной.  

Джун сидит на детском стульчике возле невысоких стеллажей с молитвенниками.  

– Привет, – я кладу связку нарциссов на маленький столик рядом.  

Она достает молитвенник, тщательно протирает обложку, ставит книгу на место и не спеша берет следующую, показывая, что очень занята.  

– Пыль, – Джун трет обложку так, словно на ней присохла грязь.  

– Пыль, старые молитвенники, облачения. Что еще у отца Джона в подсобке?  

– Сломанные игрушки.  

– А неучтенные грехи?  

– Не морочь мне голову, – трет она обложку в том же месте, – Надоедливая, как муха. От тебя даже нарциссы вянут.  

Тилли на улице нет. Иду по дорожке вглубь церковного двора, сворачиваю направо. Под дальним вязом полная женщина в бежевой куртке красит скамейку.  

– Скажешь что-нибудь по-русски?  

На лбу у Тилли бисеринки пота, кисточка с неровно торчащими волосками возит по рассохшейся деревянной поверхности белесо-серым.  

– Лолита, свет моей жизни. Огонь моих чресел. Грех мой, душа моя. Ло-ли-та. Кончик языка совершает путь в три шажка вниз по нёбу, чтобы на третьем толкнуться о зубы. Ло. Ли. Та. Она была Ло. Просто Ло, по утрам, ростом в пять футов, без двух вершков и в одном носке.  

– Отец Джон, – Тилли хмурится, – Учит нас, что Господу угодно разнообразие. Будь ты моей дочерью, я бы научила тебя, что…  

– Мама! – прерывает ее звонкий крик, – Мама, я упала!  

Ида хромает к нам, и только подойдя уже совсем близко, начинает плакать.  

– Не реви, – я смотрю на ее разбитую коленку и сую руку в карман пальто, – Держи-ка лучше.  

Пластиковая фигурка профессора Снейпа тут же прячется в маленькой ладони.  

– Том приходил чинить скамейки? – спрашиваю я.  

Тилли машет рукой, чтобы я уходила, ей нужно утешить дочь.  

 

Март  

Проплакавшись, я все поняла. Данила не пропал — пропадают без вести прямо из дома только в книгах. Он исчез. Провалился в кроличью нору, шагнул в зазеркалье, ушел с головой и всем собой в работу, неосторожно дал утянуть себя в метавселенную.  

Бредовые идеи звучат бредово, пока им не находятся подкрепленные фактами подтверждения. Я дала себе обещание, что если не найду хотя бы трех таких, то пойду сдаваться специалистам.  

Рабочий ноутбук все еще оставался в полиции. В чатах на домашнем компе тоже ничего не было.  

Я вышла замуж за Данилу из восхищения.  

В десятом классе он научился подтягиваться на турнике восемь раз, чтобы получить зачет по физкультуре в своей крутой физико-математической школе, где каждый первый юноша был задохликом. А когда устраивался на работу в «Random Games» прочитал все пятьдесят семь документов внутренних инструкций и соглашений прежде, чем поставить галочку в графе, что он с ними согласен.  

Любые хоть сколько-нибудь важные вещи Данила фиксировал на бумаге — брал первый попавшийся лист и записывал. Все эти листы хранил потом в столе, а текущие заметки по работе — под клавиатурой. С них я и начала.  

Все оказалось не так сложно, как я себе представляла. Если читать вдумчиво, то даже в разрозненных кусочках кода можно уловить свою логику, а комментарии и вовсе пишутся человеческим языком.  

И все оказалось бессмысленно, как одинокая половинка ножниц.  

Не знаю, что я ожидала найти. Сложные, набросанные на коленке схемы перехода в иную реальность? Отрывки дневниковых записей, в которых бы Данила жаловался сам себе, что постепенно сходит с ума? Указание взять в гараже трое башмаков железных, трое посохов, трое колпаков и отправиться в путь-дорогу дальнюю, искать любимого Финиста — ясна сокола? Если Данила и рассчитывал на мою помощь, то ему следовало оставить хоть какие-нибудь инструкции.