Юнкер (из Севастопольских рассказов)

Тимофеев выхватил ложкой кусок мяса из щей и, блаженно жмурясь, принюхался.
— Ох, смерть моя, — простонал он. — Пуще всего люблю, когда с говядинкой.
— Ещё бы сметанкой забелить, — поддакнул Сенька, протирая тряпицей ложку и жадно вдыхая аромат.
Тимофеев достал из кармана шинели головку лука и несколько зубчиков чеснока. Ловко покрошил складным ножом и бросил в котелок.
Впервые с тех пор, как Сенька прибыл в Севастополь, он ел по-людски. Длинный стол под камышовым навесом, поставленный рядом с госпитальной кухней, предназначался для сестёр и санитаров, однако, из-за не прекращающейся бомбардировки, места за ним пустовали.
— Вот, ваше благородие, — послышалось за спиной. — Санитары с четвёртого бастиона.
Сенька с Тимофеевым вскочили с лавки, дружно повернулись на голос и вытянулись перед подошедшим молодым юнкером и сопровождающим фельдшером.
— Обедайте, ребята, — высоким мальчишеским голосом распорядился офицер. — Потом проводите меня на позиции.
Тимофеев быстро скользнул взглядом по ладной фигуре юнкера и, буркнув что-то вроде «будетисполнено», вернулся к котелку со щами. Фельдшер ушёл, а офицер, постояв некоторое время, принялся расхаживать взад-вперёд. Походив так с минуту, он, видимо чувствуя неловкость, обошёл стол и сел чуть поодаль. Тимофеев, весь поглощённый обедом более не обращал на него внимания.
— Экие пальчики тоненькие, — думал про себя Сенька, поглядывая на юнкера. — Такими, поди, и ружья не удержишь. Смех и грех.
Тимофеев тем временем доев щи, отставил котелок и принялся не спеша набивать трубку.
— Дозвольте спросить, ваше благородие, — обратился он к офицеру.
— Спрашивай.
— Не боязно на батарею-то идти?
— Чего же бояться?
— Так убить могут! Или покалечить. Того и гляди опять бандировка затеется.
— Но ты ведь не боишься?
— Война, — вздохнул Тимофеев, — дело мужеское. Легко о войне слушать, да тяжело ее видеть. Вам, барышня, лучше б здесь остаться.
Сенька сначала заметил, как вспыхнули щёки юнкера, и только потом сообразил, что Трофимов назвал того «барышней».
— И от его благородия поручика нам с Сенькой нагорит, ежели Вас на позиции сведём, — как ни в чём, ни бывало, продолжал Тимофеев.
Юнкер побагровел и закрыл лицо ладонями.
— Давайте вот что сделаем, — Тимофеев говорил ласковым, почти отеческим голосом. — Вы Льву Николаевичу записку напишите, а мы её сей же час доставим.
Офицер, молча, помотал головой.
— Я хотела сама...
— Ступайте домой, — Тимофеев посерьёзнел. — Глядишь, сраму потом не оберёшься.
— Ах, как всё глупо получилось, — встал из-за стола юнкер. — Глупо и гадко. Прощайте!
Он быстро заморгал, словно собираясь расплакаться, и зашагал прочь.
Сенька сидел истуканом, не зная, верить ли в произошедшее. Тимофеев с довольной ухмылкой покосился на него.
— Уже четвёртая на моей памяти.
— Неужто и вправду девка? — прошептал Сенька.
— «Девка», — передразнил Тимофеев. — Поди, княжна какая или графиня.
— Да, зачем приехала-то?
— Тёмный ты, вижу, солдат, — снисходительно хмыкнул Тимофеев. — Не понимаешь. Для знатных девиц любовь, хуже крапивы стрекучей.
— Чешется, что ли? — осклабился Сенька.
— Это у таких, как ты чешется, — нахмурился Тимофеев. — А благородные барышни «страдают».