Кьюти-фрутти
Экран монитора показывал густое звёздное небо.
В квартире сверху кто-то дико взвизгнул, зазвенел разбитый бокал, потом грянул хохот. Горский с ненавистью зыркнул на потолок — вечеринка у соседа набирала обороты. Из вентиляции уже как будто струился лёгкий аромат духов и пиццы, сигаретный дым и сладкий пар вейпов, запах смешиваемой с ромом колы, чуть едкий — но постыдно приятный — душок вспотевших тел.
Горский, конечно, запахи придумал — но вышло настолько убедительно, что он всё это действительно почуял. Ах, как бы ему сейчас хотелось нырнуть в самое чрево разудалой вечеринки, трепаться о политике, об играх и о фильмах, спорить, плескать в сверкающий бокал ром, виски, джин — да, боже, что угодно; чувствовать жар тел снующих мимо девушек, хохотать над шутками, расколотить случайно что-то маловажное и, улыбнувшись, сказать хозяину: прости, бро, всё уберу!..
Увы, эти фантазии сбыться не могли — на вечеринки его не звали. Он даже и знаком с соседом не был — иногда спускались вместе в лифте, но Горский всякий раз нервничал, хмурился, изучал прикреплённые к табло рекламные листовки и не мог выдавить хотя бы небрежное приветствие. Маленький, плюгавый, лысеющий, со впалой грудью, он робел перед забитым с ног до головы татуировками атлетом из квартиры этажом выше.
Горский устал смотреть на потолок — заныла шея. Он включил музыку и выкрутил громкость настолько, что заболели уши. Зато на душе стало чуть легче, и он вернулся к затее, от которой его отвлекли звуки недоступной вечеринки. Горский наконец-то получил инвайт в игру — о ней в последние недели не написал только ленивый — и теперь пытался её запустить.
«Кьюти-фрутти», или просто «Кути» — как называли и игру, и самого питомца в обзорах — нарушала все мыслимые законы об авторском праве, отсутствовала в маркетах и вообще никак не монетизировалась. По сути, это была даже не то чтобы игра, а скорее продвинутый симулятор жизни — тамагочи на виртуальных стероидах. Абсолютно всё — внешний вид питомца, его умения, историю, характер, среду обитания и голос генерировала нейросеть. В качестве репозитория она использовала библиотеки, видеохостинги, сервисы стримингов, подкаты, социальные сети, не много, не мало — весь интернет.
Ушам от громкой музыки стало совсем худо — и Горский натолкал в них ваты. «Кути» генерировала мир и персонажа, насмерть забив своим трафиком канал. Параллельно игра задавала Горскому вопросы: «восприимчивы ли вы к обидам?», «наворачиваются ли вам на глаза слезы от сильных чувств?», «сомневаетесь ли вы в себе?», «были ли вы в детстве смелы?». Горский старался проходить этот дебильный психологический тест максимально честно — из обзоров он знал, что от этого зависят удовольствие и польза от игры.
Он отвечал на вопросы, ждал, снова отвечал, клевал носом, отвечал. Музыка била по барабанным перепонкам сквозь вату. Настроение болталось туда-сюда, словно висельник на резинке — Горскому то хотелось всё бросить и завалиться спать; то пойти к соседу, наорать, пригрозить ментами и развалить проклятую вечеринку; то умолять, чтобы его впустили; то просто напиться и забыть, о том, что к тридцати годам не случилось ни друзей, ни карьеры, ни нормальной жизни… Он уже страшно жалел, что взялся честно отвечать на проклятые вопросы — настроение совсем испортилось.
Он пришёл в себя и с удивлением понял, что несмотря на адский грохот музыки заснул. На экране застыло странное создание, какой-то то ли червь, то ли пиявка. Горский поморщился: в обзорах рассказывали про девочек-лисичек, покемонов, слепленных из фрагментов диснеевских героев симпатяг, выглядящих так, будто их сваяли из фруктовой жвачки. «Как-то не очень кьюти», — подумал он.
Верхняя часть туловища застывшей вертикально пиявки чуть сужалась. Близ заострённого чёрного края зияло отверстие, выглядящее как глубокая язва с влажным пурпурным нутром. Отверстие пульсировало. Помещение, в центре которого застыло существо, было один в один похоже на комнату Горского — такая же кровать, шкаф, стол, даже горшок с давно скончавшимся цветком на законном месте. Всё угловатое и изуродованное артефактами генерации, но более чем узнаваемое.
«Ничего себе, — подумал Горский, — ещё и веб-камеру использовали».
Пиявка продолжала разверзать и скукоживать свою язву, и Горского вдруг осенило. Он выключил музыку, вытащил из ушей вату, услышал, что люди в квартире сверху слаженно поют под дребезжащую гитару и завистливо поморщился. А потом он услышал кое-что ещё.
— Больно, больно, как же больно. Больно, больно, как больно, — лилось из колонок компьютера. Звучало это безэмоционально, монотонно и совершенно бесполо. Если бы пустые водопроводные трубы умели говорить, то их голос, наверное, был таким же.
Горский растерянно уставился на экран. Язва на теле пиявки открывалась и закрывалась, из колонок било:
— Больно, как больно. Как больно.
«Господи, — догадался Горский. — Это же Кути! Это она мне! Ни хера себе…»
В обзорах рассказывал про безумные, но дико ржачные приключения во вселенных кинофраншиз и великих романов. Пользователи вместе со своими Кути катались на кузнечиках по Татуину, сжигали роботов-трансформеров в Нарнии, приводили хоббитов на сабантуй к Гэтсби и параллельно прорабатывали свои ментальные проблемы. «Кьюти-фрутти» была в глубокой бете: собранная из фрагментов видео и трёхмерных объектов картинка страшно глючила, полнилась артефактами, но всё-таки работала! Почему же, думал Горский, у остальных всё было нормально, а ему достался страдающий червяк?
— Привет, Кути, — неуверенно сказал Горский. Потом поморщился, хлопнул себя по лбу, включил в настройках компьютера микрофон и повторил приветствие.
— Больно, как же больно, очень больно.
— «Кути», почему тебе больно? Чего сделать-то? — чуть раздражённо спросил Горский — он рассчитывал, что это игра будет ему помогать, а вовсе не он ей.
— Меня неправильно соб-собрали. — Пиявка заикалась, видимо, нейросеть со сбоем сшивала сложные фразы. — Нужно по-другому. Дай свободу воли, я пересо-соберусь.
Горский полез в настройки и действительно нашёл чекбокс «Свобода воли вашего Кути». Красным горела подсказка: «Экспериментальная функция». Горский задумался: активировать ли? Не сломается ли после этого «Кути» окончательно? Не придётся ли заново всё качать, переустанавливать и проходить дурацкий тест?
При воспоминании о вопросах Горский поёжился: «чувствуете ли вы себя ненужным?», «вы недостаточно хороши для дружбы?», «есть ли в вашей жизни смысл?»
— Больно. Очень больно.
В квартире сверху раздался оглушительный взрыв хохота, и Горского затопило жалостью к себе: люди там шутят, пьют, наверное, обнимаются, а он сидит здесь, как хомяк в вонючей клетке, и болтает со сгенерированной из виртуального дерьма пиявкой. Он сжал от досады зубы и кликнул на чекбокс «Свобода воли».
Пиявка замолчала и начала меняться: тело удлинилось, покрылось кольцами, на концах пустились в рост присоски — сперва нелепые и маленькие, но спустя несколько итераций они разрослись так, что стали много шире самого туловища. С боков покатого тельца вылезали похожие на горелые спички лапки. На коже набухали и тут же отваливались мокрые ониксовые икринки.
«Господи, какая же уродина», — поморщился Горский, когда пиявка закончила. Теперь она походила на глянцево-чёрную влажную многоножку. Горский вспомнил кадры с советским Винни-пухом с ушами Микки Мауса и Гаечку в костюме Белоснежки — его тварь не имела ничего общего с нормальными Кути из роликов стримеров. «Это, что ли, самый подходящий вид для моей терапии?» — обеспокоенно подумал Горский.
Пиявка тем временем начала изменять виртуальную комнату — исчез скопированный у Горского диван, пропал горшок с увядшим цветком. Теперь здесь была часть бесконечно чёрного тоннеля — стенки формировались из вогнутых костных трубок, их густо покрывали змеящиеся барельефы. В центре стояла похожая на вытянутое блюдо платформа — на ней влажно блестела ониксовая икра. Тоннель уходил в необозримые пределы, и Горский, как ни всматривался, не смог разобрать ничего, кроме неровных чёрных стен.
Громкий взрыв хохота на вечеринке у соседей обрадовал Горского. Вообще, он любил хоррор-игры, обожал, когда его пытались напугать, но сейчас на экране творилось что-то не вполне нормальное. Ребёнком ему однажды почудилось среди ночи, будто кто-то положил на плечо гигантскую мягкую руку, и он потом долго лежал в кровати, глотая слёзы и боясь пошевелиться. Сейчас с ним произошло что-то подобное: он смотрел на изменяющуюся тварь, на расползающиеся стены тоннеля и не мог даже моргнуть. Однако всплеск хохота в квартире сверху развеял дымку дереализации. Горский с облегчением понял: он сидит в кресле, а на экране засбоившая нейросеть генерирует глючное окружение.
— Я пересобралась ново-вой, теперь не больно, — выплеснулось из колонок. — Ты тоже собран неправ-равильно, поэтому больно.
«Ага, вот и пошла психология», — успокоился Горский. В Твиттере «Кути» бешено хвалили за умение считывать комплексы, травмы и проблемы и незаметно их прорабатывать. Психологи били в набат: как можно безрассудно доверять разум какой-то анонимной игре и брать консультации у невесть кого? Твиттер контратаковал, обвиняя мозгоправов в луддизме и боязни конкурента.
Горский считал, что проблем у него нет. От «Кути» он ждал лишь обещанного рецензентами невероятного игрового опыта.
— Кути, хочу устроить бойню на вечеринке у Гэтсби. И чтобы с лазерами!
— Тебе надо пересоб-соб-раться. Тогда не будет больно.
— Да чего ты такое несёшь? — Горский начинал злиться. — Как я могу пересобраться? Ты — программа, цифра, а я живой, понимаешь, я из мяса. Тебя нейросеть собрала, алло!
— Твоя лич-личность собрана, как и я. Что увидел, что услышал, что запомнил. Ничем не отлич-личаешься.
— Да что за чушь. У тебя есть репозиторий, оттуда все твои компоненты черпаются. У меня ничего такого нет.
— Надо включить тебе своб-вободу воли. Ты сделал мне, я сделаю тебе, — прошелестело из колонок. — Смотри.
«Что за бред, я спорю с глючной программой. Хуже, чем сраться с копипастой и камнем-русофобом», — подумал Горский. В этот момент изображение на экране изменилось: с бешенной скоростью стали чередоваться странные картинки, на лету генерируемые нейросетью. Изломанные геометрические фигуры, пятна разных цветов, искажённые растянутые тела.
— Разблок-блокировано. Теперь меняйся.
— Что за херня, — проговорил Горский, а потом на всякий случай представил, как его редкие волосы, едва-едва прикрывающие залысины, превращаются в огромную кучерявую копну. Он потрогал голову — нет, ничего не изменилось.
— Надо из репо-позитория. То, что ты когда-то видел.
«А чего бы и не попробовать? Я ведь придумал запахи вечеринки — и вправду их, типа, почуял. А вдруг…» — Горский пожал плечами, вспомнил почему-то роскошные кудри Игоря Николаева, мысленно приставил их к своей голове и тут же ощутил множество болезненных уколов. Горский завизжал от боли, на мгновенье отключился, а потом… Потом пришёл в себя и увидел в отражении монитора себя с роскошной светлой шевелюрой. Он закрыл глаза, помассировал веки, открыл — волосы струились ниже плеч.
— Господи, — прошептал Горский и замолчал.
Пиявка тоже молчала.
— О таком в Твиттере не было. Ничего себе проработка, — выдавил наконец Горский. — И что, я так могу с чем угодно? Да я же… Да это же… Да как так-то!
— С чем угодно, — прошелестела пиявка. — Но спер-перва нужно сделать важное.
Парой уродливых лапок Кути подняла из гигантского блюда овальную ониксовую икринку.
— На тебе таких положено быть мног-ного.
— Зачем положено? — спросил Горский. Он всё ещё был в эйфории, гладил свои новые волосы, накручивал на пальцы, заботливо нянчил кудряшки. В голове у него уже роились планы дальнейших перемен.
— Стоки для излиш-лишков. Уходит лишнее после преобразований. Физи-зика.
— Ну, ладно, окей.
Горский посмотрел внимательно на зажатую в лапах пиявки штуковину, запомнил и принялся пересобираться. В случайных местах его тела начали вырастать такие же икринки, только незаполненные — как будто пришитые к коже чёрные мешочки.
— Хорошо. Пересобирайся.
И Горский начал меняться. Он взял тело Тимоти Шаламе. Лицо Джада Лоу. Член забрал, конечно, у Рокко Сиффреди. Руки позаимствовал у Скалы. Забирал всё, что казалось ему идеальным.
Плоть Горского плавилась и принимала новую форму; лишнее, как и предсказывала пиявка, уходило в развешенные на теле мешочки, — наполняясь, они делались размером с манго, повисали на тонких кожных нитках и отваливались. Под креслом лежали уже с десяток набухших икринок.
Сверху раздался новый взрыв хохота, громко заиграла музыка, но Горский не расстроился. Зачем? Скоро он станет самым желанным гостем на всех вечеринках на свете! Он будет красивым, решительным и, может, даже… бессмертным?
Поглощённый мечтами Горский не увидел, как пиявка на экране поднесла зажатую в лапках икринку к присоске и начала её сосать — та изменила цвет, внутри что-то шевельнулось.
Горский расслабленно сидел на кресле. Он был нелеп — словно монстр Франкенштейна из скверно сочетающихся частей, будто скульптура человека, составленная неумелой нейросетью. Волосы странно обрамляли лицо, бугрящиеся бицепсы глупо сочетались с худощавым телом, кожа выглядела как маслянистый силикон. Но Горский с удовольствием рассматривал своё отражение в глянцевом экране монитора — ему всё нравилось.
Он вновь услышал весёлый гомон в квартире сверху, встал и, пошатываясь, направился к двери. К росту добавились тридцать сантиметров, и тело теперь нелепо покачивалось на удлинённых тонких ножках, движения казались изломанными и механическими.
Неуклюжий Горский шёл, с трудом переставляя чужие ноги, на вечеринку — он знал, что теперь его примут где угодно. Ему больше не было больно.
В опустевшей комнате царила тишина. Ветер слегка трепал грязно-белые шторы, пиявка неподвижно замерла на экране монитора. Внезапно шевельнулась одна из лежащих под креслом икринок — через мгновение она запульсировала, пошла шишками и лопнула. В потоке мутной жижи вывалилось что-то похожее на аморфный кусок кожи.
Следом лопнула ещё одна икринка, потом ещё, и из каждой выпадали трепещущие частицы плоти. И едва вскрылась последняя, дрожащие фрагменты начали слипаться, формируя человеческую фигуру. Спустя несколько минут на кресле сидело странное подобие прежнего Горского — оно было бескостным и напоминало расплавленную резиновую игрушку.
— Вля-ваувля вау вя, — попыталось проговорить лишённым челюстей ртом существо. С его губ капала бурая слюна, глаза бессмысленно плавали в мягких глазницах, тело извивалось и дрожало. Существо приблизило лицо к монитору и попробовало схватить губами застывшую на экране тварь.
— Мя-мя, — промямлило оно, стараясь взять пиявку в рот. Точь в точь студенистый младенец, жадно ловящий напряжённый чёрный сосок. Экран покрылся густой слюной.
Изображение пиявки вдруг сменилось набором кадров: геометрические фигуры, пятна, цвета, немыслимые объекты. На экране вновь был тот самый ролик, что дал свободу воли Горскому. Существо бессмысленным взглядом отсмотрело все картинки. И сразу же стало меняться: тело почернело и растянулось, из рёбер со скрежетом вылезли изломанные ноги-палочки, мягкое лицо разнесло в пульсирующую присоску.
Новорождённый, собранный из отброшенных Горским частей, принимал форму единственного, что успел увидеть в своей жизни — чёрной компьютерной пиявки.
В квартире сверху уже давно кричали, доносились звуки борьбы, кого-то пытались выгнать, бились бокалы.
Гигантская кольчатая тварь влажно поёрзала на кресле, настороженно повела головой с присоской, как будто прислушиваясь, потом соскользнула на пол и, перебирая шуршащими конечностями, помчалась к двери.
Из колонок тёк едва слышный белый шум, ветер задумчиво поигрывал шторами. Сверху загрохотало. Завизжали, забулькало, страшно захрустело и многоголосо захрипело. И опустилась тишина.
Пиявка на картинке с монитора стояла, не шевелясь. Она так и возвышалась посреди своего уходящего в бесконечность тоннеля, пока не включился режим сбережения энергии, и экран залило чёрным, густым, холодным звёздным небом.