Сенька (из Севастопольских рассказов)

Начал накрапывать дождь, но Сенька даже не подумал укрыться в здании госпиталя. Из дверей шёл такой тяжёлый запах крови и немытых тел, что он предпочёл промокнуть. Сенька присел на корточки, прислонился спиной к стене, и принялся глазеть на проходивших мимо людей. На сестёр милосердия. На солдат, тяжело бухающих сапогами. На моряков в чёрном, презрительно поглядывающих по сторонам. На греков-торговцев, рыбаков, офицеров, монахов, казаков, крестьян. Словом, всех тех, кто остался в полуразрушенном Севастополе.
— С пополнением прибыл? — фельдфебель, выросший будто из-под земли, сурово глядел сверху вниз, держа в руках лист бумаги.
— Я, ваше благородие, — подскочил, вытягиваясь во фрунт Сенька.
— На 4-й бастион, — сверился со списком фельдфебель. Затем, повернувшись, поискал глазами и крикнул, — Тимофеев!
Пожилой солдат, сидящий на разбитой телеге, степенно встал и, не вынимая изо рта трубки, двинулся к ним.
— Будешь его слушаться, — негромко добавил фельдфебель, — глядишь, цел останешься.
— Ко мне в команду? — поинтересовался подошедший Тимофеев.
— К тебе. Парень здоровый. Пооботрётся немного, цены не будет.
— А обтёртых не было?
Фельдфебель нахмурился и, заложив руки за спину, рявкнул, — Осмелел?
— Виноват! — вытянулся Тимофеев, пряча в ладони трубку. — Дозвольте идти?
— Ступай, — буркнул тот, и скрылся в дверях госпиталя.
— Душа-человек, — проводил фельдфебеля глазами Тимофеев и с сожалением глянул на Сеньку, — Не был, поди, ещё на позициях?
— Тут дело такое, дяденька, — затосковал Сенька. — Меня, вроде, как при госпитале определили. Раненым помогать.
— Вот, братец, — подмигнул Тимофеев, — и будешь помогать. Прямиком с баксиона сюда волочь.
С этими словами он достал из кармана шинели пузатую фляжку и протянул Сеньке.
— Хлебни для сугрева, возьмём носилки и пойдём с Богом...
По дороге на бастион встретился юнкер с фуражкой полной тёмно-синих слив.
— Угощайся, Тимофеев, — по-свойски предложил он.
— Премного благодарен, — почтительно ответил солдат, аккуратно беря сливу. — Гляжу, тихо сегодня.
— Таится француз. Однако меня пулькой всё же цапнул, — юнкер показал окровавленный рукав кителя.
— На всё воля Божья, — сокрушённо вздохнул Тимофеев.
Спустились в траншею. Сразу же запахло гнилью и человеческими испражнениями. Сенька ненароком ступил в какие-то скользкие лохмотья, взмахнул руками и упал бы, не ухвати его Тимофеев за ворот шинели.
— Теперь, гляди, башку не высовывай, — сказал санитар. — Иди сторожко.
Повернули налево, и вышли к батарее.
— Здравия желаю, господа артиллеристы! — весело крикнул Тимофеев и осёкся.
Солдаты, как один, стояли у бруствера, вглядываясь в позиции врага. Видимо, там происходило нечто, заставившее воинов бросить свои дела. Сенька, боязливо подошёл к ближайшей амбразуре, робко выглянул оттуда и немедленно отдёрнул голову, ожидая пули. Однако ничего не произошло, и он вновь осторожно высунулся наружу. Выжженная долина, отделяющая бастионы от французского лагеря, была пустынна. Лишь кое-где торчали из земли обугленные остовы деревьев, да валялись раздувшиеся трупы лошадей. Изредка справа и слева на позициях противника рождались белые дымки, а чуть позже доносился звук выстрела.
— Что там? — подёргал Сенька за рукав стоящего рядом солдата.
— Кажись, француз перемирие решил нарушить, — не оборачиваясь, ответил тот.
— Разве сегодня перемирие? — удивился Сенька.
— А как же? Воскресенье. До полудня палить не моги, — усмехнулся артиллерист. И добавил непонятно, — Отдыхаем. Солдат пьёт щиколат, а матрос — купорос.
Сенька не решился расспрашивать дальше и пошёл искать Тимофеева. Санитар стоял чуть поодаль, глядя в сторону неприятеля.
— Что видно-то? — пристроился рядом Сенька.
— Потеха будет, вот что, — зло сказал Тимофеев. — Мусью стрелять готовится.
— Так на то и война. Они палят, наши отвечают.
— Не понимаешь, — вздохнул санитар. — Поручик с нашей батареи с французами договорился, что б ему в воскресенье до полудня спать давали и бомбами не тревожили. Из ружей сколь хошь бей, а из пушек не моги.
— А ежели стрельнут? — растерялся Сенька.
— Маркела! — вдруг закричало несколько голосов, и солдаты бросились врассыпную, падая за мешки с песком или прячась за орудия.
Тут же послышался свист. Чёрный шар бомбы, влетев на батарею, шлёпнулся на землю и взорвался с таким грохотом, что у Сеньки помутилось в голове. С дрожащим визгом прыснули осколки, а позицию заволокло кислым дымом.
— Кто?!! — услышал Сенька сквозь звон в ушах. Обернулся на голос и обомлел.
На пороге блиндажа стоял всклокоченный со сна офицер. Белая кружевная рубаха его была распахнута, обнажая могучую грудь с вытатуированным двуглавым орлом.
— К мусью на позиции, — подскочил ординарец, — новый енерал прибыл. Они, видать, и приказали.
— Штуцер! — рявкнул офицер и направился к амбразуре.
Принял принесённое ружьё и, широко расставив ноги, изготовился к стрельбе.
— На белой кобыле? — спросил, ни к кому не обращаясь.
— Этот самый, — закивали, сгрудившиеся у него за спиной артиллеристы.
Сенька бросился к брустверу и сразу же увидел вдалеке на вражеской батарее всадника в треуголке. Тот, глядя в сторону бастиона, медленно поднимал вверх руку со шпагой, видимо, готовясь отдать приказ. Щёлкнул выстрел и француз, покачнувшись в седле, начал медленно сползать вниз.
— Попал! Так ему, — загалдели солдаты.
— Зарядить, — приказал поручик, передавая ординарцу штуцер.
Он вновь выстрелил и на вражеских позициях упал второй солдат.
— Зарядить.
Выстрел и ещё один француз опрокинулся на землю.
— Будут знать, — зло засмеялся кто-то.
— Батюшки-светы, — только и смог прошептать Сенька. — Вот так поручик.
— Привыкай, — похлопал его по плечу Тимофеев. — Потом детям и внукам расскажешь, как с самим графом Толстым служил.