Requiem

Златошвейка-судьба, взяв мои непослушные пяльцы,

Исколола все пальцы, трудясь над белёным холстом,

Без особых изысков для временного постояльца

Вышивая лишь изредка гладью, а чаще — крестом.

Заплеталась причудливо нитка в уток трафарета,

Где была, зачастую, мне вместо конвоя канва.

Где служил натюрморт сублимацией автопортрета,

И его композиция явно была не нова.

Так стежок за стежком мне стяжали пустые скрижали

И нетореный путь буреломом да по целине,

И узлы, как нарывы, где всё же разрыв не сдержали

Вдвое скрученные и мои, и твои мулине.

Арабески мои мастерица всё реже латает,

Хоть и рук не бросает, но красками явно скупясь.

И иголка над вышивкой птицей давно не летает,

А с трудом протыкает когда-то ажурную бязь.

Где-то ткут дорогие ковры на парадные стены.

Там блестят позументы сусальной тщетою веков.

И в пыли анфилад выцветают дворцов гобелены,

Задыхаясь в убранстве своих непомерных шелков.

Не корю я судьбу, ведь привыкла она к укоризне,

И с последним клубка размотавшихся ниток витком

Буду рад уж тому, что корявый узор моей жизни

Ляжет в чьей-то прихожей изодранным половиком.