Дью с Берковой, повесть (3)
***
Так вот. Любимое занятие Максимия – посещение прилегающих к его дому магазинов и аптек с целью приобретения дью, зачастую при-обретения чудесного.
«Здравствуйте, товарищи!» – приветствует он продавщиц, будто восходящий на сцену Егор Летов малолеточек в космах, анархиях и побрякушках. Далее он, подобно молодому Хазанову[1], начинает некий эстрадный рассказ о своих буднях: о супружестве, работе и увлечениях на досуге. Причём анекдоты эти тем комичней, чем большее число раз он их исполняет. Я всегда на бэкграунде, по возможности тихо дохну, по возможности серьёзно поддакиваю…
Когда не хватает некоторой незначительной суммы «на 72-й» (который я ненавижу и всячески умоляю его не брать его), в ход идёт «Лёлик». Максим вдруг указывает на меня, называя немного перекосовороченной фамилией в связке с благозвучным и солидным именем Плеоназм (образованным от того же Лёлика чрез переход Леонид – Лео), сдобренными лаэртскими эпитетами «молодой поэт таджикский» или «молодой поэт киргизский», а то и вовсе «чучмекский» или «заумный»… – что уж совсем как-то несолидно. Объявляет «мой выход» – «Стихи!».
Конечно, поначалу я обычно мялся, а потом, собравшись с духом и мыслями (осьми рублёв-то не хватат!), скорым ответом на устремлённые на меня ожидания роз, мимоз и воздыханий зачитывал моностих наподобие «Я фонфырики люблю – как бы с ними сделать дью!» или «Бутылка 72-го – голова не болит, но х…во». Имея пред очами Максимия – как некоего неистощимого на сомнительные себе - и сильно! - затеи Дон Кихота, стишков нетрудно было наклепать. Однако же, не смотря на всю афористичность, доступность и правдивость сих шедевральных моностихов и двустиший, исполнение их в коммерческих целях оказывалось поразительно малоэффективным. Тогда, всячески понукаемый Максимием, исчерпавшем «свои камень на камень» и «кирпич на кирпич», я оказываюсь вынуждаем завести иную пластинку – декламацию первых двадцати строк «В порт, горящий, как расплавленное лето, разворачивался и входил товарищ «Теодор Нетте»!..» – пожалуй, единственное, что я знаю из всей мировой поэзии, если не считать разрозненно-детских «Мороз-воевода дозором…». Почему-то абсолютно все сразу осознают, что это Маяковский, а никакой не Плеоназм Заум-Чучмекский, и всегда выдают товар и деньги – то ли из почтения к тому, что «чувак так долго знает», то из-за смутного чувства причастности к бывшему величию бывшей империи, в том числе и культурному.
Максимий на радостях не спешит ретироваться с выручкой, а начинает бесконечный парафраз «Двенадцати стульев», расписывая, что я не просто Лёлик, чтец и поэт, но ещё и «адъюнкт-профессор нашего университета» (а он, соответственно, мой адъютант!) – здесь, конечно, вместо наивно ожидаемых Максимием Дьюшным бонусных барышей начинает уже попахивать хлопком задвижки ларёчного окошка, посылом куда подальше с посулом ментов, плевком в морду, ударом метлой, выплёскиванием под ноги помоев.
Была ещё идея с таблицей умножения и всяких там логарифмов, корней квадратных и не очень, но в математике мы как-то не себе, не сильно. Кстати, чуть не любыми безделицами из школьной программы можно удивлять народ как фокусами – работает, рекомендую.
Вот прикинь, говорю я Максимию, спешно засовывая под куртку приятно погромыхивающую стеклом добычу, надыть ввести такую профессию – ходят два обсоска по магазинам и веселят персонал. Людям ведь на работе скучно – рутина, ругань, усталость. Понятно, есть некое дедморозничество всем известное, и во дни предновогодние многие ему весьма себе и сильно помогают…[2] А тут и в будни среди года – нате вам – заваливаются офени-скоморохи, кин-дза-дзашники такие, и заводят свою шарманку: «Здрахуйте!» (так он приветствует продавщиц, когда сам уже прибаснутый) и погнали про кружевные трусики!..
Особенно тесно свожжался наш Максик с моложавенькой работницей аптеки по ул. Интернейшенал-анальной (именно так всем называет свой престижный адрест, где и впрямь по вечерам не только зелёные крестики на аптеках светятся для лузеров вроде нас, но и для нормальных падцанов есть некий отсвет краснофонарный), к услугам которой (в смысле аптеки) нужда заставляла нас прибегать особенно часто. Она уж, судя по всему, была введена в курс интимного туалета св. дьюмейкера и чуть ли не предлагала ему «новые, удобные, но дешёвые» средства для его личной андрогигиены.
Я же завсегда пытался приобрести помимо пузырьков-фонфыриков (их Максимий так и именует везде: дью!) чего-нибудь в оправдание - по типу самообмена, конечно - радикально-кардинально нездорового образа жизни, как то: таблетки под названием «От кашля», дешёвый аспирин или стандартик активированного угля. Именно на это всегда, пусть и самое грошовое, и не хватало, приходилось уже теребить самого «адъютанта», отягощая очередь. Но Максим, даже когда у меня и впрямь всё себе и сильно болело и была температура, был непреклонен: на это «от кашля» – ни копейки.
Итак, ежели кто графских кровей, то низшие слои населения, начиная от неприкасаемых бомжей и кончая работниками НИИ и врачами-хирургами, по всей Рассеи, за каждым углом – присмотритесь! – делают дью так.
Берутся на все в аптеке фурики (фырики, фонфурики, или даже совсем облагороженный «псевдоним» фон-фырики – так же, как Lars von Trier никакой не фон и даже, может, не Триер) – спирт 95 % «Антисептин», расфасованный в портативно-удобные ёмкости по 100 мл. Из двух фуфыриков получается бутылка водки, только невкусной (цена 20-26 рупий против 75 за обычную, которая вообще-то и не намного вкусней). Надобно совместить с водой в баклажке – допустим, на четыре фырика влить пять фыриков воды из крана, на пять – шесть и так далее. При употреблении всё это надо запивать – лучше – проверено! – просто той же водой из-под крана. Никакой закуси такой коктейль не приемлет. Вообще-то советуют декантировать хотя бы пару-тройку минут, но жажда обычно столь сильна, что по первому стопарю опрокидывается тут же, пока колдовская смесь от реакции ещё горячая, что вроде бы особенно вредно. Истинные дьюмейкеры не разводят, а достигшие высших ступеней на пути с Дью – не запивают вообще.
Спирт этот, сразу скажем, непищевой, а приготовлен, как мы полагаем, из «древесно-мясных волокон», поэтому он гарантирует только все сто – ну, или 95, ладно – процентов эффекта, и больше ничего. (А это-то нам и нужно, друзья, не правда ли?!) Помимо спиртуоза в состав продукта входят, кажется, гидрохлориды (ну-ка, ребята, вспомним школьные фокусы после уроков химии!). Все побочные явления начинаются в тот день, когда вы перестали делать дью – тут уж, как говорится, фирма ответственности уже не несёт. Приходилось не раз видеть старых, больных, слепых Дью, которые категорически отрицают, что одряхлели и ослепли от дью, и на наших глазах сделав чистейшее беззапивочное дью, преображаются и прозревают, воздавая хвалу дью и хулу нам, разводящим и запивающим. Тем не менее, мы категорически не советуем без специальной подготовки (длящейся иногда годами), повторять описанные здесь эксперименты, что-то смешивая и запивая.
Кроме антисептического спиртраствора к категории дью также относятся повсеместно распространённые тинктуры «боярышник» (70 %), «перец» (красный и злейший, имеющий особенную стать), а также менее популярные «лимон», «овёс» и прочая – всё слабое, мерзкое и стоит рублей по восемь.
Теперь у нас, правда, терминология изменилась. Вот, например, самым что ни на есть ещё белым днём вваливаемся мы в аптеку (уже около моего дома, в Строительском пригороде), всячески теребя Беркову и «гребовать», и алко-Максимий без запинки речёт:
– Нам вот, пожалуйста, семь Берковых.
– Перец? – переспрашивает, не расслышав, аптекарщица.
– Как вы могли подумать?! – с благородным прононсом и жестом Боярского обижается Максимий.
– Берковых, Леночек, обычных, семь штук, – внятно произносит он, оглядываясь на завсегда собирающуюся не понять откуда очередь, и по заведённой у него традиции тоже мягковато так, загадочно добавляет: – Если могно…
Продавщица понятливо лезет под прилавок за «Леночками» и вдруг замирает.
– А ежели нельзя, то не давайте… – обычно сие сакраментальное дополнение стопорит действие и начинает совковые наезды: «Так давать или не давать?!» – в принципе, на то и расчёт. Философски иль юридически изъясняясь, самой «продавцице», как он их зовёт, предлагается сделать выбор, стать соучастницей фонфыризма…
– Берите и уходите.
– Щас я вам тогда песню спою, – заявляет покупатель, расстёгивая куртку и пряча добычу.
– Не надо, Максим! – одёргиваю его, сам дёргая к выходу.
– А-ах, А-алиска, как бы нам гребнуться… – затягивает Максимий, распугивая посетителей, сотрясая акустику и стёкла (они, как правило, плохо закреплены в витринах), словно выходя на авансцену, вздымая ручонки, лыбясь, щурясь и кивая на манер Леща, представляя себя им или каким-нибудь Карелом Готтом. – …И-и-и падрачить (небрежный, но изящный эстрадно-кондовый жест кисти прямо-таки, так сказать, непосредственно над областью бикини) аба всём, аба всём?!.. – Пауза, картинное оглядывание туда-сюда, пальчик к губкам – а на лбу ведь «ПТУ», не забывайте. – …В до-о-оме вдва-а-аём…
А дальше – камаринского! Корюзлого[3], как он это называет. Я в дверь и в покат.
***
По окончании передачи "Дом-2" с разоблачением Берковой мы с алко-Максимием начали разыгрывать спектакль. Забавлялись часа два, меняясь ролями (их всего две), наращивая дью, профанацию и экспрессию.
О’Фертов, вновь кое-как воспрявший, застал сию постановку уже под самый разгар и конец – когда я в его, о’фертовской, кое-как натянутой шапке (у него, видите ли, узкий череп!), весьма похожей на Ромину, в очередной раз робко входил на кухню, где на табурете восседал Максимий-Леночка, закатав штаны и максимально возможно задрав заголённую корявую ногу на ногу…
– В чём дело?! – в очередной раз начинал Рома.
– Ну, видишь ли… – еле выговаривал Максимий, делая «губки» и кося крамаровские глазки, запинаясь, закашливаясь и совсем несдержанно гогоча «в сторону», – я не знаю, как эти снимки туда попали… Мы вот как-то с мужем…
– Сука! прошмандовка! – и с силой протягивает грязной тряпкой невинную Леночечку по ляжкам.
– Я не встряхивалась, Ромочка, поверь! Я до тебя вообще ни с кем!..
Рома, заплакав, в бешенстве подлетает к Леночке, хватает её за волосы (без шляпки – за короткую, свалявшуюся «шевелюру» Максимия!). Ещё секунда и он впечатает её лицом в стол и сковороду с чёрными масляными крошками пережаренного, но давно съеденного хлеба. Максим, весь красный, в три ручья плачет от восторга большого артиста…
ОФ, представ в дверном проёме, нарушив сцену голограммой Хармса, только сурово плюнул к нам, а потом по стенке, как слепой, снова побрёл в сортир, как он выражается, выпрастываться (неужели уж так мерзко?!). Между спазмами были слышны всхлипы: «Господи! Неужели Ты и это простишь?!.» Мы устыдились, полностью уже изнемогши от смеха и слёз, охрипнув от криков, отбив все коленки и руки, и решили «на сегодня» прекратить. Сделали дью – развели, разлили и выжрали – да сразу заодно и его порцию… Тем более, что «как-то совсем не в тему» закончилось дью, и мы решили пойти на его добычу в ночь и метель.
***
Ночь кругом, все спят давно – нормальные ведь люди не инсценировали часами суд над Берковой!.. Аптечные пункты, эти Мекки фонфыризма-дьюмейкерства, естественно, давно позакрывались. Круглосуточных здесь нет – что за глухомань! Плюс вью-га, Кали-юга, непогода страшная.
В каждом ларьке Максим довольно бодро, сильно долбя в стёкла и в решётки и перекрикивая стихию, выспрашивал «дью» (разумея, по собственному своему разумению, под этим самогон или дрянной спирт), и везде нам сонно и не очень благоприлично ответствовали: «Пепси» есть, «Кока-кола», «Спрайт», «Швеппс», «Миринда», «Фанта», а «Дью» – нет!
У самого крайнего ларька я, стуча зубами и приплясывая, ища одубевшими красными руками ширинку, заметил спутнику, что напитки уже узурпировали все цвета радуги и что нет нигде самого, можно сказать, главного – самого зелёного, змиежизненного. На сие заслуженный экспериментатор Максимий ответствовал, что в организме человецев дью посредством органических и как видно не совсем органических процессов превращается в «Фанту» – достаточно поутру взглянуть пристально на урину свою. О да, в погодку такую отлить на углу – «проблема трудная»!..
«Дооггие товаггищи! Пгиобгетайте и делайте дью! Бегкова – насос! Себе и сильно! Гома – гомодгил! Позог джугглям! Слушай, посёлог Стгоитель!..» – орали мы в ночи, в снегу и буре, на всю округу, как будто бы в пустыне.
А дальше сей поход неведомо куда во тьме, в снежище по колено, в летящих в лицо, бьющих прямо в глаза белых хлопьях, а то – при поворотах на углах домов – во всепронизывающем и всенакрывающем потоке стал совсем бессознательным. Что-то щемяще русское проснулось в душе, и залил мозг и зрение хипнотранс какой-то… Мелькают, все в ряби телевизора, яркие эти синевато-оранжевые картинки «Дома-2», вперемешку с картинками «Дома-1» нашего: только начинаем заседать втроём, взахлёб беседуя, зажаривая хлеб, дью разбодяживая… В бездорожье и шуме я токмо повторял, то про себя, то вслух, то как мантру, то как ритмовку марша: «Змейкой мчится по земле!.. змейкой!..» – из детского стишка про 23 февраля, когда у меня д. р. А пэтэушно-дьюшный следопыт сначала тоже вяло вторил – он народился, кажется, февраля 20-го, так что нам обоим такая стихия родная, но вскоре подзатих. Во мне стремительно-яростно произносились под завыванье какие-то бредово-дьюшные речи…
[1] Геннадий Хазанов (р. 1945) – один из первых стендаперов – вслед за А. Райкиным и И. Андрониковым.
[2] Слова «аниматор» мы тогда тоже ещё не знали.
[3] Корюзлый – корявый, скрюченный, ссохшийся (а не как пишут в интернете: «карюзлый – крезовый»!).