Кошмар без конца и начала

Человек в мерзкой кожаной куртке не сводил с них своих льдистых глаз

Княжна и княгиня понравились ему с первого взгляда.

Ещё недавно он чувствовал себя последней вошью, трепетал от взгляда городового и ужасно, до дрожи в коленках ,  боялся неотвратимой отправки на фронт. Ему приходилось кочевать из одного смнема в другой, садиться там за фортепиано и пьяно и размашисто играть, сопровождая происходящее на экране своей бездарной трескучей музыкой.

Так было до этого года. Теперь, гладя на смущенных его взглядом дворянок, он ликовал. Колесо фортуны сделало пол оборота и вознесло его над всей серостью бывшей имперской столицы.

Эти двоя путались в своих нарядах, затем – в белье и наконец смущенно зарозорвели, словно бы две богини, которых совершенно внезапно с Олимпа вызвали в солдатских сортир.

Это великолепие им почти не принадлежало.ю Все их бриллианты, красивые безделушки, даже некогда такие вековечные титулы казались теперь обычным гонимым северным ветром прахом. Этот прах вонял мертвечиной. И они вполне могли стать трупами, если бы он только захотел.

Он был похож на модного шоффера. Шоффера, который в открытом автомобиле свозит вас на острова и насладится вашей столичной распущенностью. Когда-то он желал познать эти сытые тела, поласкать груди, животы и ягодицы самых великосветских дам  Петрограда.

В их глазах отражался ужас. Казалось, что этот ужас горит в них уже давно, словно бы едва зримый пожар нде-нибудь в подполе. Они догадывались о том, что их всех ожидает в измученной и потерпевшей от долгой войны стране.

Он же всегда был за мир. Особенно тогда, когда проходил мимо залитых электрическим светом ресторанов. Там жизнь била ключом. Казалось, что эти люди верят в свой несокрушимый Олимп.

- Ну, что же будете служить в кафешантане. Вот тебе, - он кивнул на княжну, - придётся танцевать. А уж тебе аккомпанировать своей дочурке.

Девушка смутилась и потупила взгляд. Она вдруг вспомнила, как мечтала предстать на довольно большом полотне самой настоящей нимфой, вроде той, которую зловредная Гера превратила в корову. В сущности, она всегда тяготилась приличиями и робко замирала читая наиболее дрянные и почти непристойные строки поэтов.

Теперь у неё в наличии было только абсолютно нагое и озябшее тело. Она могла располагать лишь им, боясь, до одури боясь той омерзительно грязной работы, которую за неё делала прислуга – кухарка и горничная.

Еще совсем недавно она грезила революцией. Сначала Петербург , а затем Петроград напоминал ей знаменитый древнеримский курортный город. Тут все жили, как на вулкане, пытаясь продлить своё нелепое существование. Смерть уже стучалась к ним в двери. но они всё медлили, не решаясь отпереть их для неё.

Княжна припомнила свои занятия латинским языком, даже мечтание сделаться врачом. Вспомнила всё то, что глубоко хранила в своей памяти. Эта память была похожа на нелепо  заполненный ящик комода. Всё тут было свалено в кучу. Её мысли были в таком же беспорядке, что и чувства.

Прошлое казалось ей обычным летним днём, который был перван неожиданно сильной и наглой грозой. Эта гроза пришла как бы из ниоткуда. Её никто не ждал, и на слегка подавленное громыхание не обращал никакого внимания.

Но теперь гроза сменялась ужасным ураганом, который норовил сорвать с их тел последние лохмотья и унести за тридевять земель.

Им теперь оставалось только терпеть, заниматься тем, чем занимаются все попавшие на самое дно женщины.

Княгиня всегда гордилась своим титулом. Она приобрела его с таким трудом. Чего стоило только нанять самую лучшую сваху. Князь был такой желанной партией, что её мать вся изнывала от нетерпения.

Она очень гордилась своим положением. И когда на свет появилась нынешняя княжна её гордость утроилась. Она опала в круг избранных, она теперь могла жить, как хочется ей, гордясь своим положением.

Но это благополучие оказалось таким кратким и обманчивым сном. Она теперь оказалась в такой же грязи, как и раньше, стала той, кем была, лишившись своего миражного мира и таких же миражных крыльев.

Дочь была теперь ей откровенно противна. Она чем-то напоминала собой разом разлюбленную куклу, словно бы она никогда не носила в себе этого дитя. Она теперь была соперницей.

- Чего вы от нас хотите? – произнесла она каим-то деревянным голосом, словно бы перекатывая в своём рту детские кубики .

Этот ряженый был ей противен. Он боялся, боялся и прямо-таки вонял своим большевистским страхом. Но ещё сильнее воняла она сама. Теперь ей предстояло играть по новым правилам, играть ва-банк ставив на карту всё – буквально всё.

- Я хочу, чтобы вы стали полезны Революции. Стали в одни ряд с трудовым народом...

Этот  уродец нагло улыбался. Он видел её – абсолютно потерянную и нагую, словно бы только что ожившую статую. Роль Галатеи была ей явно в новинку. Никогда раньше она не желала быть обычной русской бабой с глуповатым лицом и крепкими руками. Тогда бы она попросту задушила этого гадкого червяка.

Смущенная княжна переминалась с одной ноги на другую, чувствуя в своём организме нечасто волнующее. Обычно в таких случаях, она густо краснела и спешила отойти в ретирадную комнату. Но теперь было иначе. Ватерклозет находился слишком далеко, и ей не терпелось распрощаться с скопившейся в мочевом пузыре жидкостью.

Она не выдержала и сделала то, что было одновременно так стыдно, но в то же время приятно. На её смущенном лице вспыхнула краткая улыбка, а по дрожащим ногам заструилась солёная влага.

- Вижу, что вы согласна, - проговорил этот странный человек, усмехаясь. Он любил доводить своих жертв до стыдных конфузов. Обычно так поступали робкие барышни,

- Можете одеваться... – проговорил он зажимая нос тщательно наодеколоненным платочком.

 

...Они сами не поняли, как оказались в этом адском подземелье.

Тут казалось было то же самое - яркое довоенное время. Только теперь они поменялись ролями. В зале сидели вчерашние горничные, желающие полюбоваться позором недавних столичных богинь.

Княгиня с княжной были гвоздями программы. Им было неловко в ярких проституточных нарядах. Милой ещё совсем недавно такой стыдливой Лёле приходилось подло канканировать, показывая всем свои изжелта-белые панталоны, а её мать как-то деревянно стучала по  клавишам наполовину расстроенного фортепьяно.

Всё тут казалось страшным тягучим сном. Подвал за глаза называли болотцем. Те, кто приходили сюда, казались похожими на мерзких лягушек. Он не говорили, а квакали, словно бы мечтали подражать тем, кто так легко и просто говорили по-французски.

Их лица были полны радостной наглости. Казалось, что они пронзали своими глазами ненавистных господ. Особенно у таких робких и стыдливых, какой была вечно краснеющая Лёля.

Ей поминутно казалось, что с её измученных чресел вот-вот сползут панталоны. Чьл этот подвальчик ещё не ад, но такое мерзкое и гадкое чистилище, что вроде обшей бани.

Внезапно Лёля согнулась словно бы от резкой боли в животе. Она качнулась и тотчас упала на колени. На её платье возникло яркое влажное пятно.

Следующей скончалась мать Лёли. Никому не видимая пуля вошла ей в висок

 

Бывший князь О-ский  шагал по мерзкой грязи.

Ему казалось, что вся Россия залита мерзкими помоями. Отовсюду исходил тошнотворный запах. Всё гнило именно тут, а не в далёком датском королевстве.

Он был готов ко всему. Теперь, когда его титул стал миражом, он мог пойти ва –банк. Ему были противны обе стороны – никудышные господа и такие мерзкие внезапно взбунтовавшиеся холопы.

Ветер гнал его по этой неуютной стране, гнал, словно бы комок сухой травы. Эта трава не знала своего пути и охотно подчинялась ветру.

Люди вели себя так, как-будто лишились разом и разума, и стыда. Им захотелось резко оголиться, словно бы запойным пьяницам.

Он сам, казалось, хотел  забыть того холеного человека, каким он был совсем недавно. Словно бы он был не живым человеком, а оперным героем, который живёт только на сцене, словно бы нелепая тень в синема.

Он теперь был рад увидать нечто отвратное, нужно было проблеваться. Нужно было очистить и желудок и душу от той дряни, которая теперь была в нём.

Небольшой балаган стоял невдалеке. Вокруг него толпились серые фигуры. Они словно бы приснились ему. Приснились, как некогда приснились и жена, и дочь.

В балагане пахло махоркой и потом. Он не мог выносить этого отвратного запаха. Словно бы его вновь искупали в грязи, искупали с головы до пят, погрузили вместо крестильной воды в помои.

Он всегда боялся оказаться в Аду. Оказаться там заживо, нагим и  бессильным. Его могли растоптать, как самую жалкую муху.

На экране бесновались абсолютно бессильные живчики. Они ползали по старому полотну, как мужи, ползали и постоянно гадили на это жалкое полотно.

Он смотрел смотрел и ничего не понимал. Неожиданно на экране возникли почти голые женщины. Одна из них тупо барабанили по клавишам фортепьяно, а другая мерзко и гадко вскидывала ноги.

Он слышал эту отвратную музыку. Слышал и собирался заглушить эти отвратные звуки.

Пианино, казалось, поселилось в его мозгу. Ему стало вдруг мерзко, словно бы от отвратного запаха хлороформа.

Этот запах въелся в его душу. Он чуял его повсюду.

Он хотел избавиться от этого навязчивого запаха. И потому вынул из плохо скрываемой кобуры свой верный наган.

Все семь пуль легли в яблочко. Тапёр икнул и на мгновение прекратил играть. Он попал, попал туда, куда хотел. В своё такое мерзкое и откровенно опостылевшее Прошлое