В гостях у Щорса. (Часть первая)
Кажется, совсем недавно студенты Уральской консерватории радостно заселялись в новое общежитие по улице Щорса в городе Свердловске, а уже целых пятьдесят лет пролетели, как один день. Сегодня я вам расскажу про нашу любимую общагу. Но сначала — а что же было в доисторические, «дощорсовские» времена со студенческим бытом консерваторцев?
Самое первое общежитие располагалось по улице Фурманова и называлось «фурманка». Большой частный дом с печным отоплением и удобствами во дворе. Из достижений цивилизации только телефонный аппарат. Небольшая кухня, воду из колонки носили дежурные, умывались все во дворе. Жили по двадцать человек в комнате, в основном младшие курсы. Комендантша и кастелянша, очень душевные женщины, помнили ещё студентом- «Фурмановцем» самого Бориса Штоколова.
Третий и четвёртый курсы жили в общежитие на Малышева: уже по восемь человек в комнате. А осенью 1972 года открылось новое общежитие на улице Щорса. Первым комендантом была Людмила Ивановна с «фурманки».
Многим «первопоселенцам» Щорса запомнился колоритный вахтёр Лавр Кириллович, старый чекист. Уверял, что брал самого Лёньку Пантелеева, а сын Лавра — полковник КГБ — по его словам, этапировал в Москву американского лётчика Пауэрса, сбитого 1 мая 1961 года. Так что с таким вахтёром не забалуешь.
После прежних общежитий новые условия были просто роскошными! Двух-трёх местные комнаты, большие кухни, холлы, на каждую секцию из восьми комнат — несколько умывальников, туалет и душ. На цокольном этаже репетиторий и бильярдная, шары катали днём и ночью. Первый этаж — молодые семьи и преподаватели, 2-4 этажи женские, и 5 этаж мужской. Так начиналась история Щорса, любимой общаги уральских музыкантов.
Моё знакомство со Щорсом произошло в начале 80-х. Подружки, уже поступившие в консерваторию, пригласили в гости — посмотреть новую студенческую жизнь в большом городе.
Самое первое впечатление от Щорса — дым. Огромное здание было настолько прокурено, что казалось, дымятся сами стены, лестницы и перила. На каждом шагу в коридорах стояли стеклянные банки для пепла. Народ в этих клубах табачного дыма лениво общался или играл в «ассоциации». На кухне, помню, жарили мясо, кусками на огромной сковороде. И пока я ходила навещала знакомых земляков по всем этажам, на мою долю мяса уже не досталось.
В комнате моей подружки Лары жило ещё трое первокурсниц. Пианистка Ира, рокошная ученица Панковой (сам Мугинштейн целовал Ирине ручки, а уж он понимал толк в женской красоте) и ещё две монголки, Наран и Чумгэ. Монголы кучковались по национальному признаку, постоянно готовили конину и продавали остродефицитные замшевые и кожаные куртки, и байские зимние шапки ( мечта любого сибиряка).
Самое удивительное, как преображался Щорса в разное время суток. Днём тишина и пустота, ближе к вечеру народ стягивался на кухни и в коридоры. Ночью усталые стены выветривали дым, нежно обходя стороной редкие воркующие в полутьме парочки. А утром по лестницам бежали на пары энергичные студенты, совсем не похожие на себя расслабленных-вечерних.
До своего поступления я два года пару раз в месяц приезжала на выходные к Щорсу. На вокзале в пятницу вечером меня встречала подруга Лара, последним автобусом ехали в общагу. Утром и днём субботы гуляла по городу, а вечером ходили в филармонию. Девчонки одно время развлекались тем, что брали с собой ноты и занимались «выискиванием блох». Чтобы на уроке по специальности сказать педагогу:"А вот вчера на концерте пианист в моём произведении двойные терции выигрывал через две на третью, зачем вы с меня требуете досконально зубрить фактуру?"
Самый любимый магазин был «Мелодия». Там продавались очень редкие записи классики; кажется, после московской «Мелодии» это был второй в стране магазин с таким роскошным выбором пластинок. И продавец в отделе классики был уникальный, старенький интеллигентнейший дедушка, часами мог говорить о любом исполнителе и особенностях трактовки.
Ещё помню, как первый курс сдавал зарубежную музыку. Евгений Анатольевич Рубаха, фанат своего предмета и замечательный педагог и музыкант, особенно зверствовал на итоговой викторине, входящей в экзамен. Даже разрешал записывать в огромные нотные тетради начало каждой темы всех произведений курса (оперы, квартеты, инструментальные произведения) и пользоваться этими фолиантами на викторине, эдакий «Шазам». И после сдачи экзамена часть студентов, ночью, взяв эти тетради, устроили викторину уже самому Рубахе: нестройными от радости (после сдачи экзамена) голосами пели у него под окном все темы, благо что жил он тоже на Щорса, на первом этаже. После такой пытки темами, Е. А. немного пересмотрел свои жёсткие требования. И уже следующим курсам немножко сократил список обязательных произведений.
За эти гостевые два года узнала все консерваторские сплетни и выдающихся по-своему студентов. Это были легенды Щорса. Роза, ходячий цитатник одесского юмора; говорили, что, приехав после очередных каникул на учёбу, Розочка ещё из вагона пристально высматривала на перроне носильщиков, и, показывая внушительный багаж, зычно кричала: «Носильник! Бери меня первую!» Эля — сначала имела негласный титул «Капитанская дочка», а когда папа получил повышение по службе, называлась уже «Адмиральской». Люба, фантастическая пианистка, играющая так феноменально быстро сложнейшие произведения, что за глаза называлась по-доброму Люба-сенокосилка или сноповязалка. А две «вражеские» кафедры специального фортепиано, Зетеля и Андрианова! Да много ещё чего можно повспоминать.
Например, одно время на Щорса в большом почёте был Жванецкий. Кто-то достал печатные варианты его миниатюр, и старшекурсники набивались целыми компаниями в центровую комнату, чтобы вслух с выражением читать по голосам «Собрание на ликёро-водочном заводе». Или кто-то один читал «Рассказ подрывника», а вся толпа наперебой выкрикивала разнообразные варианты пропущенных слов.
Жизнь на Щорса бурлила, манила, завораживала, и уже совсем скоро мне предстояло стать частью этого интересного нового мира. Буквально считала дни до поступления, и даже не подозревала, что жизнь разлучит меня со Щорсом на несколько долгих лет.