Жуткая история

Вы, наверное, сами не раз замечали, что стоит только какой-нибудь тёплой компании засидеться до поздней ночи, как разговор непременно перейдёт на покойников. Вот начнут друг перед другом изгаляться на всякие жуткие темы: тут тебе и фильмы голливудские припомнят и деревенские байки, сказки всякие — такого понаскажут, что уже и спать не хочется и расходиться страшно. Так и мы в этот раз припозднились на даче у костерка, уж больно погода была хорошая и коллектив дружеский, как три пары — мужья с жёнами. Волка ещё оставалась, но пить никто не хотел, да ни к чему уже было это, поскольку шла тихая, задушевная беседа. О чём? А о чём можно говорить, если вокруг тихо и темно? Конечно же, о том, кого как зарезали и у кого в роду были колдуны. Тогда Вадим, главный заводила нашего собрания, с постным видом слушавший ужастики, и говорит:

          — Гоните вы тут пургу всякую — что бабушка слыхала, да что дедушка видал, а я  вот вам свою историю расскажу, как в первый раз по-настоящему испугался.

          Тогда я ещё в училище учился и ч Люсей мы ешё не встречались, и был у меня дружок. Толик Трофимов, по кличке Шерстяной, потому что спина и грудь у него сплошь заросли волосами. Парень он худой., но крепкий, битый, бабник жуткий, кстати, до сих пор не женатый. Так вот он постоянно заводил любовные истории, а я у него был

 в напарниках.

          Короче говоря, как-то в конце весны, возвращались мы с ним с ночного рандеву, так сказать, исполнившие долг и в хорошем расположении духа. Время позднее. ни какой транспорт уже не ходит, чешем мы пешкадра и маршрут наш пролегает аккурат вдоль ограды городского кладбища. Было оно когда-то на окраине города, но тот со временм разросся, и кладбище оказалось почти в центре. Естественно, что дл погребений оно было закрыто, однако по блату и за хорошие бабки богатеньких хоронили. Но не об этом разговор.

          Идём мы, значит, с Толяном по-над стальной оградой, ржём и друг друга подтыриваем: а что, если сейчас покойник из-за забора выскочит с косой и бутылкой в руке — пить иль не пить?

          А ночь лунная, читая, прозрачная, видно всё как днём, и тут замечаем мы, что впереди нас стоят двое. Хотели пройти мимо, но те встали наперерез, и тот, который повыше и пошире, выставил вперёд предупреждающе руку, а в руке пистолет, и говорит:

          — Стойте, парни. Разговор есть.

          Струхнул я, конечно, маленько, очко сыграло, но у меня вся надежда на Толика, он крендель ещё тот, ему в драках два раза нос ломали, и он спокойно так отвечает:

          — Что за базар, пацаны?  Закурить у нас есть, а денег ни копья, что с нас возьмёшь?

          — А нам вашего ничего и не надо, -успокаивает нас второй, — дело одно нужно сделать.

          Ну я вижу, что на драку они не нарываются и, пытаясь спустить всё на тормозах, говорю дипломатическим тоном:

          — Какие дела, пацаны? Время два часа ночи. Разойдёмся мирно, а то мама просила не задерживаться.

          — Извините, парни, — как бы оправдывается перед нами тот, который с пистолетом, — Мы бы рады попросить кого другого, но вот уже час стоим, а не видать ни души. Так что придётся вам поработать, поскольку дело до утра не терпит.

          Тут мы хотели с Толяном сквозонуть, назад обернулись, а там ещё двое стоят. Подошли значит тихонько, пока мы дипломатию разводили, оба рослые, и у одного в руке видно, как ножик блестит, хороший такой финский. В общем получилось так, что ои стоят полукругом слева, а справа кладбищенский забор Куда дёргаться? Ясное дело — если кипиш поднять, одного из нас приколят, а второго заставят исполнять то, что им нужно.

          Ладно, — говорит Толян, — Один-ноль в вашу пользу. Диктуйте — я записываю.

          — Работы на двадцать минут. Сделаете, отпустим, не тронем. Даю слово, — гарантирует тот, который с пистолетом, он у них вроде как за главного.

          — И что мы должны делать?

          — Вам придётся пройти с нами на кладбище, там объясним.

          Хорошенькое дело, этого нам только не хватало! Я как услышал, что надо ночью между могилок ходить, так у меня разом весь ливер оборвался. Однако, деваться некуда. этот командир дуру свою прямо на нас направляет, чего у него там на уме, может, обкуренный, пульнёт между рог, то-то будет радости родителям на старости лет.

          Пошли. В пяти шагах от нас калитка в ограде. Я так сразу зад к носу прикинул и думаю, что не иначе братва завалила кого-то, и нам придётся труп закапывать  И в то же время мыслю, что там, в сутолоке, в темноте, может, удастся драпануть, и потом посмотрим, кто из нас быстрее бегает. Но они тоже не дураки, сопровождают чётко: один мне руку за спину завёл с легонца и шагаем. А кладбище старое. всё деревьями и кустами заросшее, оградки стоят одни к другой — сплошным забором, кругом тишина, сирень благоухает, соловьи поют, и луна, как прожектор бьёт. Конвоир мой спрашивает:

          — Что, жмуриков боишься?

          — Да не то чтоб очень, — отвечаю ему — но как-то не уважаю.

          — Зря, они тихие, это живых надо бояться.

          Прошли две аллеи, метров сто, видим, могила разрытая, лопаты валяются.

          — Вот мы и на месте, — говорит старший. — Основную работу мы уже сделали, а у вас будет такое задание: там внизу гроб стоит. в нём покойник свежий, две недели. как похоронили. на правой руке у него перстень с бриллиантом, на левой — обручальное кольцо., а на шее — цепь. Ваша задача — снять эти побрякушки и передать нм. Потом быстренько приберётесь, могилку заровняете, и домой — баиньки.

          — Ну, всё, время пошло, — бухтит второй из них и к Толяну обращается. — Давай начинай, ты пошустрей,  у твоего напарника ноги не гнутся.

          — Спасибо за доверие, — говорит Толян и прыгает в яму. Могила неглубокая, поскольку покойника положили поверх старого захоронения.

          Кто-то из наших мародёров бросает ему монтировку.

          Ты особо там со шкатулкой не церемонься, главное, чтобы быстро.

          Луна светит ярко, видно в яме гроб полированный, дорогой, добротный, крепкий, но и монтировка тоже не игрушечная.

          Друг мой, Шерстяной, не стал долго разбираться в устройстве замков, и как они закрываются, колупнул где надо, крышку откинул и покрывало с усопшего сдёрнул. Духан пошёл такой, что птички петь перестали, в самый раз противогазы надеть.

          Мои соседи носы платочками прикрыли, а я вдохнул всю прелесть аромата полной грудью. Представляю, каково было Толяну. труп давно уже весь вздулся и киселём поплыл. Полюбовался он на это зрелище, потом перечислил вслух все хорошие слова, которые помнил и приступил к эксгумации. Крупный перстень снялся довольно легко, а вот кольцо пошло вместе с пальцем. Тут уж Шерстяной не выдержал:  вывернуло у него всё содержимое желудка, прямо на жмурика. Сверху ему платок кинули. Он рот им вытер, завернул в него свои трофеи и выкинул наружу. Осталась последняя вещица… Умерший, при жизни, видать был крутым дельцом — цепь на нём, как от парохода, только вместо якоря крест висит, золотой или платиновый, суть не в этом, а вся загвоздка в том, что её снять надо. Это ж вам не та ситуация. когда вы говорите юной красотке: «Позвольте, я сниму с вас трусики», — и она послушно принимает удобную для вас позу. А тут покойник, боров не меньше центнера. Его же как-то поднять надо, повернуть, рассупонить. Короче, Толян подёргал эту цепь — никаких толков — и кричит: «Кусачки надо или ножовку». А тот парень у которого был нож, бросает вниз финяк:

          — Отрезай ему башку и давай сюда цепь, — да не тяни — дышать нечем.

          Толик тесак взял, а рука не поднимается. Он и заплакал: «Не могу я, говорит. человека резать».

          Эти сверху шумят:

          — Да какой он человек? холодец натуральный только без приправы!

          А Толян плачет и твердит своё:

          — Не могу и всё.

          Тогда ихний атаман говорит мне:

          — Хватит стоять, давай помогай другу.

          У меня от этих слов матка опустилась., а он, бычара, бьёт меня ладонью в плечо. Я был к прыжку совершенно не готов, и поэтому падаю в яму плашмя. точно на мертвеца, рожей прямо в эту кашу. Вы не представляете, как человек может кричать! Я заорал так, что на два квартала в окнах свет загорелся, и в соседней деревне собаки залаяли. Я обычно, если усну, то меня и пушкой не разбудишь, а тут проснулся от собственного крика…

          Вадим умолкает, берёт с подноса недопитую бутылку водки. Все, сидящие у костра, переглядываются межу собой. Жена Вадима Люся тычет его кулаком в бок:

          — Так тебе всё это приснилось, что ль?

          — Конечно, приснилось. — спокойным голосом отвечает он. — А разве я об этом не говорил? Впрочем, это не так и важно, суть в другом. Проснуться-то я проснулся, а вонь, которая была во сне, осталась, прямо аж глаза ест, и сырость какая-то подо мной образовалась. Как вскорости оказалось — припоносил я малость во сне. Кишка напрягу не выдержала! В общем, с тех пор я мертвецов не боюсь.

          Женщины облегчённо вздыхают, мужчины тихонько хихикают. А Вадим разливает остатки водки по стопкам:

          — А чтоб эта вся дребедень по ночам не снилась, предлагаю выпить на посошок и разойтись.

          Андрюха первым хватает свой стопарик, опрокидывает его, не закусывая, вытирает губы ладонью, и пока другие ещё не выпили, пока ещё не оборвалась нить разговора, торопливо перехватывает инициативу:

          — А вот я помню, как дед рассказывал, как он в тумане, вечером, на болоте заблудился…

          Ну да… Ну, конечно. Кто ж теперь будет спать. Костёр догорает, и розовые отблески пляшут на лицах друзей, плотным кольцом сидящих у огня, а сзади им на плечи навалилась ночь, вся пересыпанная звёздами, словно крупной солью кусок сала, с горьким запахом цветущей полыни, с песенкой сверчка, и теперь, когда сердца слушателей настроены на нужную волну, самое время помянуть лешего…