Дью с Берковой (1)
Часть 1.
«Ассоханвей», или «Бриллиантовая» рука
***
Пишу теперь левой рукой. Правая в гипсе. Посему, всё, что идёт ниже, половинчато, лишено вездесущей моей рефлексии. Вообще-то страх и трепет душат меня, не дают жить и даже писать тексты. Левая рука у меня курит, правая – нет; левой не могу перекреститься, и ещё кое-чему придётся научиться…
Начнём с антирекламы. Вот уж никогда не думал, что у меня будет комп, а тем паче – труба! Связь заикается, фуфло, а сколько же ты жрёшь бабла! Жёлтый – цвет болезни, а чёрный – смерти. Пчёлка Майя – не май месяц, не замай! Георгиевская ленточка, имперский стяг – с ней воевали, за него умирали. Как есть майя – факен дедлайн, мёртвый пчелиный окрас. «Не подключайся!», «Не общайся!», «Не влюбляйся!». Имидж да жажда – наше всё, Лёшечка, не аллё, не фаралдо, не фонтан, не в ля лябры, не вливайся, не делай дью…
Ты-ды, ты-ды-ты-ды, ты-ды-ты-ды! – поставил себе мелодию из кинофильма «Реквием по мечте» – чтоб жизнь не казалась сказкою.
Телефон весь перехрустан, трофейный, кнопки западают, тыкать по сто раз, но тем не менее – вот он. И более прочего не мог представить в своих натруженных руках (одна из них гениальна – десница, хотя и шуйца вроде тож начинает неплохо) газету с объявлениями о найме на работу.
Так-та-ак…
Травма…
Транк…
Тремор…
Трещина…
Траум…
Траур…
Явно всё как-то не то!
Так… Поскакали!..
Троцкий…
Троледав…
Тролл…
Тралл…
Тризн…
Трифф…
Тресн…
Трешш…
Требуется…
Так-так, вот оно – «требуется!»… Требуется журналист!
…Итак, являюсь, стою по стойке, редакторшу, будто глотая ершей, словно давясь варевом горе-щей, слушаю. Короткие новости радиоэфира «на все темы», подводки, репортажи… учитесь вот у Толи… Да текст мне такой наклепать – как два пальца об асфальт. Впрочем, не надо таких шуток, учитывая, что теперь вот одним пальцем тыкаю. Завязать шнурки, газ зажечь (одновременно повернуть ручку, поджечь спичку и поднести её к конфорке) – всё на грани фокуса и чуда. А тогда я ещё гипсом предплечья не мог по-пионерски салютовать, зато пытался клясться, раз так положено. «Перед лицом своих коллег (для них почему-то смешалось, считалось фонетически «калек») торжественно обещаю!..» Учиться и учиться – чему бы ни учили, кто бы ни учил, горячо любить специальность и начальство, ходить на обед исключительно в обед и возвращаться по звонку в 13:59 – ни полсекундой позже!..» Да, и главное – тендер на освящение событий из жизни Администрации…
Не выдержал всё же и заикнулся каким-то вопросом: «А как же тогда?..» Благо окончание фразы было замято весёлым прибытием к рабочему столику зубастого коллеги, от коего все взяли повадку ждать анекдотов.
Однако уже чрез пару дней видно было (доматывались до каждой буквы, до каждого пере-долбаного или недо-долбаного предложения из семи-восьми – по уставу! – слов), что открыт уж был сезон коллективных соревнований «Я спросил у Яндекса» (двуличного, как оказалось), где против моей мобильной фамильи поди подписано: «Один из лидеров мировой хуеваллистики и поебасничества». (На самом-то деле я, конечно, Чемпион мира по славливанию ошарушек из чая!) А на двух пристойных местных литературно-библиотечных сайтах – сам потом видел – она, фамелия, в столбце блестящих имён тамбовских знаменитостей, и вовсе перечёркнута! Гордился бы, чессно слово, если бы не устройство на работу! Ещё через пару труднейших трудодён в обеденный перерыв я нечаянно заслышал в кабинете редакторши приглушённые звуки нашей композиции «Journalistshit», а на столе – раскрытый англо-русский словарь…
Потом ещё было программное стихотворение – записано было мной двустишие (квадратное, о четырёх ножках), а может, и начало чего-то большего:
12 стульев, Лолита,
Петушки, Мастер и Маргарита.
Листок кто-то нашёл в столе, глубоко вчитался и, как нынче у журналюг сие зовётся, озвучил. И привязались они все, сказочное дурачьё подъемельное, к пре-красному слову сему «петушки» (без кавычек!), даже Толя, который помог мне туда устроиться.
На каждое моё появленье в помещении или представленье текста постфилфаковские раздобревшие барыни (впрочем, каждая годков на пять меня моложе) взглядывают так, как будто тут заседание кафедры языкознания – да плюс ещё совместное с педагогикой! – третий час разгорается-длится, и прямо посередь него вламывается алкаш-вахтёр, по совместительству декоратор, враздуду, с лестницей и свежеизготовленным плакатом: «Куды вешать?» И дальше примерно как у художника О. Бендера с его транспарантом «Сеятель». Как будто даже подпись вызывающе злонамеренна: «ПУКШИН»! Восемь слов в предложении, восемь – это максимум! Сколько вам говорили, зачем вы всё время экстримальничаете?!
Ну всё, подумал я, не быть мне журналюгой, как не быть никем: я уже стал какой-то газировкой, смесью имидж-да-жажда… О, Джа! Возвращают мне анкету – тут, говорят, графа «вредные привычки» – вы в тот раз пропустили. Прочерк, говорю, а не пропустил. Будьте внимательнее, сказали. Интересно, написано ли у Толи, телеоператоров и монтажёров, и наших монтажёров «Дурь». Я взял ручку, подчеркнул «Есть» и написал: «Я ЖРУ МОРС ЧЕРЕЗ ЖАБРЫ КОТА».
Я гениален, я дурак, я странный, я почти призрак, я смотрю сквозь людей как волк, и все чувствуют, что от меня не будет толк, и им на радио до радости противен сам мой толк. Не улыбнулись, не удивились, не подумали, насколь это вредно, именно чрез жабы, и именно кота, но скомкали и заставили всё переписать. Как сказал, кажется, Арабов (тут же исправили на «Юрий Абрамов»!), ненужный человек в ненужном месте в ненужное время. «А что ты хочешь?! – подивилась тоже одна девашка-адеквашка, – нельзя же вот так с бородкой клином твоёй зачёсанной да и вообще с безумным твоим взглядом и видом князя Мышкина из фильма советского ходить по вакансиям!» Косичка, кстати, сзади тож, хоть прячу её под воротник. Да пуще того с волкменом – хочь тоже и с трофейным, о’фертовским, раздолбанно-кассетным, и его я, когда вхожу ещё в предбанник, со школьною поспешностью снимаю, прячу… Такое, может, уместно больше при расхожем типаже в мегаполис-офисах, такое там, видишь ли, попса попсой: полуинтеллектуал, мезосексаул, неохипстнёр, прохожу, вишь, поприще по ВЛК… А в граде Градове волчачем с эмблемой пычелы трутящейся… трудящийся человек человеку мент, чел-к чел-ку влк[1], тут те везде с порога выкл, а то и в подворотне втык. «…И на асфальте – мёртвая пчела…» – выхожу, включаю плеер.
***
«Нет романтики в Китае. Как Нет Pомантизма в Германии. «Никакого большинства жалости» [2] – на уме Беркова». Наум Берковский», – упражняюсь, что твой князь Мышкин, в каллиграфии, только на клавиатуре.
Когда пишу шуйцей, нет надлежащей ковкости и пластичности, единой динамики события-текста; под тыканием же торчащими из-под панциря пальцами правой рождается что-то рыхлое, хотя и с угловато-кирпичной привычной логикой… Левая шарашит лирику, правая отбивает шифтами, как гипсовыми шпалами – гекзаметры какие-то получаются!..
Кисть руки, лучевые косточки (какие артистические словеса - «кисть», «лучи»!..) – всё это, как пластилин какой, сжато, смято и вмято. Будто среди граничащих с рассудком алкоразвлечений я вдруг с криком «Здорово, брателло!» кинулся навстречу какому-то гиганту-терминатору, библейскому титану, сунул в его тиски ладонь и он слегка ответил – так что и сейчас ещё в костях, в жилах и нервах, во всей плавной плоти главной ладони сидят и играют отзвуки той странной боли.
Но вот Максимий – названивает мне и своим наянным (у нас в деревне словце такое значит «навязчивый и нудный»), постоянно пьяным вокалом транслирует:
– Лёлик! А давай сделаем Дью!
– Зачем?
– НАМ ЭТО ПРОСТО НЕОБХОДИМО!!!
У телефона две функции: позвонить и отправить SMS. Ещё есть третья – чаще всего она и используется – «скинуть» – позвнить кому-то и нажать отбой. Максим в этом мастер, а звонит он чаще с домашнего.
Почти что святой Максимий – сам пишет стихи и песни, закончил филфак, проявил волю – служил в Морфлоте, в безволье так же счастлив: имеет жену, трёхкомнатный блэтфлэт, «Камаз» и даже «Волгу» новую. А главное – всем утверждает, что свят: учился в ПТУ (толстовец-опрощенец!) и «Хочу всю жизнь делать дью»! Тоже реклама и антиреклама.
– Зачем, Максим?
– Лёлик! Ты не алкоголик!
Сам Максимий – молодой, в расцвете-увяданьи сил алкоголик, пьёт всё и всегда. В этом вся и «святость». Жена от него уходит (два месяца приличной и полгода «счастливой» жизни), квартиру у него отсуживает тётка, которая её же и подарила, «Волгу» он упорол и теперь скрывает от бати, в Автокомбинате бывает неделями у него «отпуск»…
«Ты-ды-ты-ды!» – тоже не рингтон какой-то, а сам я умудрился записать диктофоном с колонки телевизора, когда фильм шёл.
«Лёлик, ну приезжай, ну пущай будет так!» – ноет он. Коронная универсальная фраза, которой юрод, непомерно искренне, «благославляет» всё – от проклятий супружницы и родителей до извержения рвотных масс собутыльника.
«О да!» – торжественно присягаю я. А сию фразу, как ни странно, вычленил из обиходного у нас высокопарного постмидиевистского штиля другой наш «святой» от бражничества – Ундиний (в миру Русталка-Ундиний Сан-Александрович Санич-Синий), и теперь она используется как отклик на пароль – все свои, и дело наше свято.
И сам я, если честно, чуть от них отстал: просто для меня дью – это пока не самоцель, а просто сублимация другой жажды, более обобщённого да деликатного свойства… Да и ПТУ, шаферство-шофёство и опрощение до взращиваний khrue-khrue – наследственное на селе занятие! – покамест не мой имидж…
Моё кредо – нет, не «Kein Mehrheit…» – а, к сожаленью, наверно, – пусть уж сегодня (чем никогда!)…
***
А тут я – узрел тож, понимаешь ли – зело случайно, среди прочего кому-то кем-то переписанного с болванки на болванку – прогресс цивилизации! – один фильмец… Порнухи я, спасибо советскому детству, и в глаза не видывал. В девяностые тоже эротика какая-то, в час по чайной ложке с перерывом на рекламу. (Да и вообще, хоть видак и был куплен в 10-м классе, за годы обучения на филфаке и тем более за все за ними последующие сколько кассет я купил и взял в прокат? – ни одной!) Пьянь Максимий, сколько не анонсировал, так за целые годы ничего и не явил, да я и не жаждал. А тут – реальный pron, и сразу отвратно-хардкористый, из развитой уже индустрии двухтысячных. В общем, единственное, что напечатлелось в мою черноплодную, своеобычно эстетствующую личность из немногих впитанных (комп-то как бы есть в деревне, а инета нету) поделок оного, так сказать, вида народного творчества, – так это она, Пенелопа (так её представляют титры, я-то и не знал, что это Леночка!), радикальная постлолитская пупс-утьутька и постсодомская, приходится сказать, если не псевдомадонна, то бесстыдная белладонна.
А тут как раз – Максимий. И теребит всё какую-то Беркову – прям почему-то по фамелии – просто слюной захлёбывается. Оно, конечно, есть Леночки в русских селеньях… да и в нерусских… Но… то Пенелупа там какая-нть, Бейби Эйнджел, Эйнджел Бейби, Лола там, Лулу, Natasha иль Бейби Стаар, сколько их… А то – БЕРКОВА – по фамилии, то есть по роду, коротко и строго, по-советски, как в паспорте, как в школе, как в комсомоле, как на доске почёта передовичку производства, а то и – увеличиваем шрифт передовицы – первую нашу космонавтку!..
Я к его манерам привык, сам иной раз не чужд иной манерности, только мне нравятся не все женщины от пятнадцати до тридцати, которых показывают по телевизору или на улице, – а токмо вот татушечки, если б им вечно было по 16 лет, ну, или по 18+, уж ладно, если б не себе и сильно столь стремительно не обабились, особенно Юлечка… А коли постарше и политически серьёзней – Екатерина «Уть-Уть» Андреева… да говорила бы ещё по-русски, не с интонациями автоответчика. Никаких имбецильно-децибельных фамилий Фрискас, Блёдэнс (вписано постфактум) я отродясь не знаю и знать не желаю. Остальные пусть хоть на голове стоят. Я, в отличие от алко-Максимия не фантазирую, какое у них нижнее бельё, когда у них регулы и с кем они спят… Гм-мм…
Кругом теперь типаж новейший – постинтеллектуалы… Когда не видели они ни советского, ни гопников, ни муштры, ни армии, ни вкуса картошки в золе под «Взвейтесь кострами…», ни аромата стеклоочистителя «Максимка». А наш Максимий – наш, совдеповский, дворовый, деревенский – он и сам мимо тебя на улице не пройдёт. И хоть он, опостившись тоже, но сам, себе и сильно, сознательно опростившийся, без помощи айфона.
По внешности своей он напоминает молодого поэта Вознесенского, молоденького харьковского Эдичку Лимонова, едва ли не Шукшина, а также Мика Джаггера, но не настоль высокого и не настоль ротастого. Сложением, что называется, достатошно задвохл, – что не помешало, однако, почти три года отслужить в Морфлоте. Глазауси его, и губки, и ещё что-то такое родное, домашнее, русско-пэтэушное, что больше роднит с Савелием Крамаровым…
А тут вам – Леночка – стоит практически на голове, голая, раскидав-и-задрав ноги, и её, как выражается Максимий, встряхивают!.. «О, комон, бейби, май кок из со биг!..» – стонет, упражняясь, серьёзный потный шляхтич-мачо (такой вроде ничё себе в размерах), а она, ротастая, пухлогубенькая твоя-моя, слюнявая и многозубая, лукавоглазая-игривая, ржёт и фальшиво-драматично выплёвывает на публику: «Нот со!..» – не столь, мол, видали мы и более себе, себе и сильно!.. Я от такого лостмодерна и зеконструкции чуть не лишился рассудка! «Нах…я ж мне этот секс-то, – как поёт наш друг Псой, – я вгрызаюсь в тело текста!» Тут тебе и повзрослевшие опростевшие татушечки, и распустившаяся Юлечка (пока что без ужасной пластики), и обратно забутонившаяся, забывшая свой бубнёж Катенька, и лукавость школярки Инночки – и всё в одном флаконе! Себе и сильно!
Стали с ним выяснять приметы. Передать их все вербально, понятно, невозможно, но что-то мне подсказывало…Если это она, заявляю я, я сойду с ума! Это просто невозможно!!!
***
Леночка Беркова – «красавица, спортсменка, комсомолка» – только наших дней. Она и та, прошедшая, Натали Варлей, игриво-идеальная, такая аппетитно-антианорексическая в бриджах, поющая о том, как «трутся спиной медведи о земную ось», понятно, в два счёта превращается – не приведи господь – в мёртвую ведьму, туга коса на камень.
Камень на камень, Кирпич на кирпич –
Умер наш Ленин Владимир Ильич!
– цитирует Максимий из самого архаического уже слоя сознания, стоя, как бы полулёжа, на коленях у таза. В руках у него пульт от «телевзора» или «видока»[3] (кассетного видака), он всё анонсирует «порнушку», но ничего уже, кроме детсадовских стишков и рвотных позывов, не может.
«Трутся зимой медведи – о бикфордов шнур». ВЛКСМ – волчий билет, Советской Молодёжи, короче Садо-Мазо. Да, тут уж, сорок лет спустя, и спрос таков: какой такой моральный облик? – облако в штанах и obliko morale! – лишь кожа-каучук да оптоволоконных нерв пучок. Некоторые всё ещё думают, что это антигероиня, порожняк пустой, трэшак голимый, боятся себе и нам признаться. Но сии явно суть ретрограды и рудименты, мы с Максимием к ним не относимся.
Есть, говорят, вундеркинды. К примеру, знаменитый Уильям Сайдис в года полтора о роду почитывал, запивая соской, «New York Times», romany, а годков, говорят, уже в шесть – «Илиаду» c «Одиссеей» по-гречески… На радио я как раз, посмотрев все пустые темы, поиском вундеркиндов да и просто-героинь было загорелся… Мы, правда, с ОФ, как после и Максимий, сей древнегреческий сдавали по три раза, третий – уже с комиссией, с загранотрядами выдворенья In The Army Now. «Рыжкин, – вспоминает Максмий, как его приветствовали (на редких послеполуденных лекциях), – вы же пропахли сортиром!..» А тут – как странно, чуть не страшно, что в наши глухослепые дни рождаются и живут себе такие юные созданья: тут девочка одна матанализом бредит, всех заколлебала, всё решает, исписывая подъезды, коридоры и дома стены; другая каратистка, в одиннадцать годков она, как Брюс Ли, кирпич ломает (покамест тонкий), из зала не выкурить, осваивает себе и сильно стили; а третья, в каких-то там лет восемь, уделывает в шахматы и шашки уже всю школу!..
Св. Максимий за последние пять лет (два из них на филфаке) не прочитал ни одной книжки, ни единой газетной статьи – даже заметку о свадьбе Берковой, по его опять же собственному признанию (более позднему), не смог дочитать до конца! Благоверная, хвастается он, приучила олупливать ежедневно «Дом-2», «для дома, для семьи». Чем безумный Макс, судя по его интонациям, весьма доволен и заинтересован. Он же ей в отместку по окончании реалити пытается демонстрировать постановки – порнофильмы, делая по ходу дела красноречивые замечания и робкие поползновения, но оное всё бестолково и бесполезно. (Монитор и телевизор – и то и другое у него, как ни странно, есть, – отражаются друг в друге только когда выключены. Или, по крайней мере, один из них.) У нас с женой, декларирует он чуть не каждому встречному-поперечному, с сексом как в СССР! Мечтает напечатать майку с такой надписью.
Да и чего удивительного, я тоже на новой работе задумался, как хоть как-то приукрасить пустотекущие часы, труды и трудодни. Компутер только у редакторше, и в общем кабинете один общий, писать приходится сначала на бумаге. Смотрю: девахи – примерно ровесницы Берковой - между делом, пожёвывая кексы в упаковках, какую-то дребедень мягкообложечну вычитывають, сканворды «Здоровяк», «Забей», а то и прямо неприкрыто журнал «Дом-2»… Хоть две страницы в день, подумал я (да я и дома-то не дюже больше успеваю – какую-то «Götzen-Dämmerung»[4] с отодранной обложкой за полгода!), и всё ж полтинник в месяц пробегу глазами – кроссворды-то разгадывать суседкам, польза!
«Как философствовать молотком» – приличное названьице, чтоб между делом, за столом, публично так почитывать! Хотел взять «Змеесоса», но осёкся. Обложку жалко обрывать – ведь могут прицепиться. Ну, думаю, возьму хоть «Пролегомены» – но «гом» прям выпирает «корень», неприлично. Хотел «Поп-арт», но ведь опять же «поп»! И сразу ты, тем паче новичок, и «гомик», и «изврат» у них, и «озабоченный», и проч. Подумал – выбрал Вагинова: зелёная обложка, без картинки, 91-й год. Опомнился – сама фамилия! Остался лишь Введенский (на квартире лишь стопка книжек), но опять…
Вот так и не прочёл я этих книжек… А в день увольненья (забегая чуть вперёд) я подзадорился, подразорился, получив копейки, купил и притащил книженцию с крупнейшей надписью: «ЛЕОПОЛЬД ФОН ЗАХЕР-МАЗОХ». С автографом своим и сильно, «ФОН» исправлено на «КОТ», и оставил в ящике стола – бывшего своего.
[1] ВЛК – высшие литературные курсы при Литинституте им. А. М. Горького в Москве. Влк – волк (словацк.). В повести Андрея Платонова «Город Градов» изображён город Тамбов; на гербе Тамбова – не волк, как считают некоторые, а улей с тремя пчёлами, символизирующими трудолюбие.
[2] No Romance in China – группа 1979-80 годов, выступавшая всего один раз и не выпустившая ни одной пластинки, прообраз супергруппы Depeche Mode. «Никакого большинства жалости» (нем. искаж. Kein Mehrheit Für Die Mitleid) – акроним названия группы KMFDM (другая популярная расшифровка – Kill Mother Fucker Depeche Mode).
[3] Аллюзия на первый фантастический фильм, снятый в HD, «Видок» (2001).
[4] «Сумерки идолов, или как философствуют молотом» («Падение кумиров, или О том, как можно философствовать с помощью молотка», нем. Götzen-Dämmerung oder Wie man mit dem Hammer philosophiert) – книга Фридриха Ницше, сборник эссе (1888).