Как Илия Муромец и Миша Япончик Яшку Соловейчика одолели (блицевое)

— Папенька, и как сию диффамацию прикажете понимать? — скандализованно вопрошал Илия, растерянно вертя в огромных ручищах принесённый карачаровским почтарём изящный свиток. В свитке было отпечатано на гектографе размашистой кириллицей: «Сг’очно пг’иезжайте. Встг’ечу утг’енним г’ейсом. Ваш Миша».

— Ви с мамой хочете, шоб я сказал вам за Мишу, Ильюша? Ну так вот, я вам говорю за Мишу, — завилял отец. — Та и не надо делать мине биреминную голову! Таки надо видвигаться и ехать до Одессы! Я имею тебе сказать, Ильюша, шо чужую задницу хорошо хлестать и делать это можно долго, но таки надо ехать!

— Пошто я про брата до сей поры не ведал? — насупил брови Илия.

— Ой, Ильюша, я тебя умоляю! Миша то ж не букварь, шоб за него все знали. Ну не ведал и не ведал, шо такого! — хорохорился отец, но смотрел при этом виновато и куда-то мимо.

— И чего ж он, так и рос безбатешным, бедный братик мой? — тихо прошептал Илия, скорбно подперев голову здоровенной ручищей, и осуждающе глянул на отца.

— Я опасывался, шо ви с мамой станете браниться, а маменька таки может ещё и наподдать. Шоб ви знали, у мами тижёлые руки, — трусливо отвёл взгляд батя и засуетился. — Таки попей молочка, Ильюшенька, сынок! Шоб не ехать до той Одессы голодным.

Отложив свиток, богатырь принял из батиных рук кувшин с молоком и надолго приложился к нему. Молоко забулькало, падая в богатырское чрево. Выпил всё подчистую, не потому, что оголодал, а забавы ради. Отставил пустую посудину в сторону и довольно обтёр губы. Сурово глянул на отца.

— Вы мне разъясните, папенька, ещё раз, уж будьте так милостивы. Вы по молодости обретались в Одессе, откуда сами и родом, спортили там девку и она от вас понесла? Вы о том прознали, но виду не подали, так? В Карачарове под Муромом осевши и на маменьке обженившись, про приплод свой давешний никому не сказывали, убоявшись гнева маменькиного. Нынче же братец мой единокровный Мишенька взывает о помощи, ибо в евонных краях супостатище поганый повадился проказить, и Мишенька слёзно требует приехать и супостатищу в таблище наколотить. Верно я уразумел? Вы, папенька, еврей?

Папенька кивнул и смущённо потупился.

— То-то меня сызмальства сомнения одолевали! — шлёпнул рукою об руку Илия. — Ну не русская это фамилия, Муромец, вот хоть ты тресни, не русская! Русские всё больше на «ов» и «ин». И прононс ещё этот ваш, якобы французкий. Откуда бы ему взяться, французскому-то, здесь у нас, в Карачарове? Да и други мои лепшие Попович с Никитичем тоже какие-то подозрительно чернявенькие и носастые! Ихние-то папеньки, поди, тоже из приезжих?

Батя молчал, переминаясь и тревожно сопя.

— В одиночь поеду братку из беды вызволять! А вы, папенька, с маменькой оставайтесь уж избу сторожить, от греха, — решил Илия и отправился седлать коня.

 

***

Одесса встретила богатыря гомоном и Мишенькиной довольной рожей.

— Щикарный вид, не будь я Миша Японец! — широко развёл руками прохиндей. — Шобы я так жил!

Илия спешился, по русскому обычаю троекратно обнял брата, и они, ведя коня в поводу, отправились на Молдаванку, где временно квартировался Миша.

 

— Яшка Соловейчик объявился до Одессы, из брайтонских, — по пути вводил Япончик Муромца в курс дела. — Чистый разбойщик, эталоновый! Налётчик и блатарь похлеще моего. Самый корпулентный среди здесь. Я имею сообщить вам, Илья, за Яшу следующее: лютый парень этот Яша!

— Нешто не управимся вдвоём? — отмахнулся Илия. — Поди, и не таким лютым ребятушкам козью морду пристраивал, было дело.

— Ви, Ильюша, таки не сильно понимаете, с кем предстоит иметь встречу, — продолжал нагнетать Японец. — Я полздоровья затратил на этого поца, и шоб ви себе думали? Вёрток Соловейчик, шо бичок морский!

— Морской бычок? — удивлённо приподнял брови Илия. — В море здешнем быки обитаются?

— То риба такая, — пояснил брат.

Илия понимающе кивнул.

— Пошто Якова Соловейчиком кличут? — спросил он Мишу. — За посвист молодецкий?

— Та не, — махнул рукой брат. — Ножик у него имеется. И как он с ножиком своим управляется, то отдельная песня, имею вам доложить, Илья, шоб ви уже были здоровы! Щикарный вид имеет Яша, когда он с ножиком, а с ножиком он, имею доложить, всегда! Поёт ножик в его руках, шо соловейчик, оттого и прозвали так!

— Нешто меня ножиком не пугали? — добродушно прогудел Илия и усмехнулся, припомнив что-то былое. — Да супротив моей палицы ни один ножик не устоит! Умертвим злодея, как пить дать, умертвим!

И он любовно огладил выпирающий из седельной сумки набалдашник грозного оружия.

Так, за разговорами, они дошли до Мишиных хоромов.

 

***

Стрелку Соловейчику забили у моря, вдали от людских глаз. Забивным отрядили одного из Мишиных подельщиков, Изю Майорчика.

— Согласный Соловейчик, схотел биться, придёт до моря! — возбуждённо посверкивая взглядом, доложил Майорчик, вернувшись.

На том и порешили и полегли спать, дабы с утречка и с Божией помощью супостата одолеть и извести.

 

***

Утро выдалось солнечным и ранним. С моря приятно дул свежий ветерок.

Яшка поджидал их у пирса, хищно подрагивая кончиками нафабренных усов. Во всей внешности его также было нечто хитниковское, разбойское. Ножик в его руках бликовал от бьющих отовсюду солнечных лучей.

Миша что-то недовольно забурчал себе под нос.

«Манлихер» бы с хорошей оптикой сюдой, мы б таки поглядели, кто кого, и даже не пришлось бы до моря идти«, — вслушавшись, разобрал Илия. Что это за такой «манлихер», он не знал да и знать не хотел.

— Долгие подлады — лишние хлопоты! — басовито вскричал богатырь, раскручивая над головой верную палицу свою и бочком, по-крабьи, подскочил к противнику.

И сошлись ратники в жаркой, жестокой битве.

Правду сказывал Японец, вёрток Яшка был, ох, вёрток! Присаживаясь, легко уходил от палицы, сам же норовил ножиком своим по пузу полоснуть. Так они то сходились, то расходились, будто кадриль танцуя. Богатырь нападёт — злодей отступит. Нападает злодей — отступает богатырь.

Миша хотел было встрять, да решил не лезть, дабы по случаю не навредить. В сторонке стоял да переживал за брата, до хруста в костяшках стискивая кулаки.

Ратники же биться продолжали, пока солнце в зенит не взошло. Вальсируя по-боевому, притомились малость и бдительность утратили.

Тут-то и подловил Илия Яшу. Хрястнул палицей по голове, из того и дух вон. Обмяк супостат и осел кучей, что дерьмо птичье.

А братья обнялись и отправились бате весточку слать, что злодей подлый повержен в щи. Вскоре в Карачарово, что под Муромом, было телеграфировано: «Пг’отивника пг’ибили. Пьем бг’агу. Щупаем девок. Бг’атья». И согласно последним модным заморским веяниям, приписка постскриптумус: «Папенька, знали бы вы, какие тут девки! А хотя вы и знаете. Ждите меня с маменькой. Скоро буду с Цилей. Вечно ваш сын Илия»