Блиц Затмение. Проза!

 А вот и работы в прозе! Читаем с удовольствием, комментируем активно, угадываем авторов!

И главное - голосуем. Внимание: у каждого голосующего по три голоса.

1.  «Затмение без тебя»

Солнце! Где же ты, Солнце?!
Как соскучился я без твоего тепла и света, ласки и красоты, нежности и смеха!
Как тоскливо и невесело мне - ты не рядом!
Ты не рядом! И мне очень плохо без тебя!
Дни плетутся безрадостно и уныло. Словно кто препятствует им.
Грусть и тоска одолевают беспрерывно. Все мертво и пустынно вокруг. Будто тьма бесконечна. 
И не видно разлуки конца. Все сплелось - не разнять. И тревога. И мрак. И печаль.
Где же ты, Солнце!

2.  «Стаффаж»

Люди, которые ходят по музеям и часами рассматривают картины, вызывают у меня подозрение. Во-первых, откуда у них столько свободного времени? Во-вторых, почему надо смотреть на один и тот же рисунок по полчаса, а то и по часу? В-третьих, в чём смысл таких гляделок, если изображение статично и неизменно? 
Но нет. Год за годом, день за днём в картинных галереях толпятся эти, с позволения сказать, ценители, и глазеют, глазеют.
И ладно бы рассматривали морские пейзажи – это я ещё хоть как-то могу понять: волны действительно завораживают. Или ходили бы любоваться на нарисованных красавиц (правильно говорить «написанных», но как по мне – нарисованных. Их же не буквами писали, в самом деле, а красками рисовали). Или на обнажённых красавиц. Хотя сейчас такого добра завались. Журналы «с перчинкой» повсюду продают, зачем платить за билет в музей? Журнал у тебя навсегда, а в музей ты только один раз зашёл, посмотрел и вышел. За те же деньги. А всякие натюрморты, пейзажи, зверюшки: что в них такого, чтобы развешивать на стенах и ставить охрану, а?
– Ах, какие краски!
– Посмотрите на композицию!
– Обратите внимание на лучик!
Как же меня это бесит. Стоят, толпятся, не дают подойти ближе. Что действительно заслуживает внимания, так это рамы. Рамы и мебель. Если бы люди хоть что-то понимали в искусстве, то рассматривали бы узоры, которые старые мастера вырезали из дерева. 

***

– Вы ходите сюда чуть ли не каждый день, – обратилась к нему юная особа, – и ни разу не присоединились к моим экскурсиям. Позвольте представиться: Мари. Я экскурсовод.
– Очень приятно. Этьен. Я краснодеревщик.
– И вас совсем не занимают картины?
– Нет. Я их не понимаю.
– А хотели бы?
– Хотел бы что?
– Хотели бы понять?
Он задумался.
– Даже не знаю. Зачем? По-моему, это пустая трата времени.
– Позвольте, я вам расскажу об одной работе. А потом вы скажете, действительно ли это глупость – рассматривать живопись.
– Живопись! – он хмыкнул. – И слово-то какое-то дурацкое.
– Смотрите. 
Она подвела его к картине.
– Это полотно… – девушка замялась, будто проглатывая имя художника, годы его жизни и прочие детали, не относящиеся к самому рисунку. – Это полотно девятнадцатого века… видите, в правом углу дата: октябрь 1873 года. На нём… Что вы на нём видите?
Она показала рукой на мазки жёлтой и зелёной краски и, не дожидаясь ответа, продолжила:
– Вы помните, как заканчивается лето и начинается осень? Вот она надвигается на вас желтеющими листьями, жухнущей травой, запахом лесных грибов. Птицы собираются в стаи и отправляются в тёплые края. Вы слышите, как они переговариваются?
Он посмотрел на картину. Птиц не было.
– Допустим.
– Солнце всё ниже, тени длиннее, мы смотрим на реку, в которой отражается синее небо. Видите: вода переливается блёстками, на горизонте туманная дымка, осеннее солнце уже почти не греет, но слепит глаза.
Певучий голос Мари завораживал, погружал в нарисованный мир и вёл за собой, не позволяя отвлекаться на постороннее.
Этьену показалось, что и его на долю секунды ослепили солнечные блики.
– А эти перила вдоль дорожки? Тропа будто выходит сюда, к нам. И за перила можно ухватиться, спуститься вниз и догнать одетую по парижской моде тех времён даму, которая вот-вот скроется за поворотом. Видите ребёнка, который идёт чуть впереди неё?
Он начал всматриваться в мазки грязи на тропинке, в шершавость перил, в фигуру женщины. Подался вперёд и… оказался на склоне холма, о котором только что рассказывала Мари.
Ещё не веря в случившееся, Этьен потрогал рукой перила, коснулся носа, похлопал ресницами.
– Дерьмо! Как мне отсюда выбраться?
И тут же вторая мысль: 
– У меня нет инструментов, что я буду тут делать?
А следом за ней третья: 
– Об этом я подумаю потом.
Этьен усмехнулся. Принято считать, что это женская мысль. 
– И что? Не стану же я в самом деле женщиной, если буду думать как женщина?

***

– Альфред! – услышал Этьен чей-то голос, – Альфред!
Этьен заметил, как спускавшаяся по тропинке особа резким движением подтолкнула мальчика, давая ему понять, что надо идти быстрее, и оглянулся на голос, оставив вопросы экскурсовода висеть в скучном воздухе осени.

***

Раздался гудок, а следом за ним та же женщина, которая звала Альфреда, сказала:
– Альфред, ты слышишь? Поезд уже прибыл. Мишель будет тут минут через пятнадцать, я послала за ним экипаж. Собирай краски, милый.
Этьен пошёл вверх по холму. Туда, где, по всей видимости, находился неведомый Альфред. 
На вершине холма, в той его части, которой не было на картине, Этьен увидел мольберт, а рядом с ним мужчину средних лет. Бородач держал в руках кисточку, смотрел на картину и, казалось, никуда не собирался. За спиной у художника стояла женщина и посматривала то вниз на дорогу, то на него.
– Альфред, – еще раз позвала она.
Но он не откликался. Казалось, он пребывал где-то вне голосов людей, пения птиц, движения и шума.
Женщина ушла.
Этьен подошёл поближе и встал за спиной у художника, который лёгкими движениями менял кисти и наносил краски на холст. Но это была лишь масса бесформенных мазков.
– Вблизи вы ничего не увидите, отойдите на пару шагов.
Этьен так и сделал. И увидел. Увидел всё, о чём говорила Мари. И удаляющийся силуэт дамы, и первые признаки осени, и туманную дымку, сквозь которую едва виднелось перекрытое луной солнце. На мольберте была та самая картина, которую буквально несколько минут назад он видел в музее, только здесь она была без рамы.

***
Осень уже дышала порывами ветра и затирала яркие краски. Ветви деревьев скидывали одежду и готовились к зимнему сну.
«Странно. Неужели он рисует по памяти? – подумал Этьен. – Хотя нет, не по памяти. Вот же эта женщина с ребёнком, и грязь на дорожке, и перила».
Словно отвечая на его мысли, художник сказал:
– Да-да. Я никак не мог закончить эту работу. Казалось, чего-то не хватает. Теперь она вроде бы удалась. А всего-то несколько штрихов. Сегодня натура улыбнулась мне дважды. И луна, которая показывает солнцу, кто главный, и которую я, наверно, уберу. Октябрь не поженишь с ноябрём. Заклюют. И эта странная женщина. Её я оставлю. Она вне времени. Видите ли, – продолжал он, – я не люблю, когда на картинах есть люди. Мне кажется, они нарушают гармонию. По-моему, мы вообще лишние на этой планете.
Он начал складывать краски.
– Похоже, вас случайно занесло в наши края. Я никогда вас тут раньше не видел. Где вы остановились? А знаете, что… неважно. Приглашаю вас погостить у нас пару дней. Как раз сегодня приезжает мой приятель, втроём будет веселее. Иначе он замучает меня рассказами о погонях и ловле преступников. Что поделаешь? Полицейские, как и художники, носят свою работу с собой даже в выходные. Пойдёмте обедать. Вы, наверно, голодны?
– Спасибо, но мне, право, неловко.
Альфред с интересом взглянул на Этьена.
– В наших местах не принято церемониться.
Ну не принято, так не принято. Этьен кивнул и последовал за художником.
***

После скромного обеда Альфред предложил гостям пройти в мастерскую. Его жена осталась в гостиной.
– Кофе будет через полчаса. Адель вам принесет, – сказала она.
Минут через десять из прихожей раздался шум и голоса. Альфред приоткрыл дверь, и они услышали женский плач:
– Мадам Сислей, мадам, маленький Гийом пропал.
Мишель тут же выскочил из комнаты. Этьен хотел было пойти за ним, но Альфред раздвинул мольберт, поставил на него давешнюю картину и спросил:
– Как вам?
Этьен остановился. 
– Я думаю, к ней нужна рама из светлого дерева. Простая. Лакированная.
Альфред отошёл от картины на пару метров, прищурился и сказал:
– Пожалуй, вы правы. Пойдёмте, узнаем, что случилось с Гийомом.
Странный человек. Всё слышит, но реагирует не сразу. Будто слова доносятся до него с другой скоростью. Хотя… может, он просто считает нужным сначала доделать то, что задумал, а уже потом откликаться.
– Вы идите, а я сделаю раму. Я вижу, у вас есть нужные инструменты и подходящие рейки. Только придётся подождать, пока лак подсохнет.

***

За обедом Мишель болтал без умолку, шутил и смеялся, говорил о погонях и засадах. Помимо прочего он рассказал, что в префектуре Парижа обеспокоены пропажей детей. Некоторых ищут уже больше года. 
Понятно, почему он так всполошился. 
Теперь он будто надел форму и встал в стойку. Как собака-ищейка. Собран, сосредоточен.
– Знаете что? Давайте опросим соседей, – сказал он. – Вдруг кто-то видел посторонних.
– Смотрите, – Этьен кивнул на мольберт.
– Куда? – не понял Мишель.
– Вот же, – Этьен показал на размытое пятно в центре картины. Это женщина, понимаете? Альфред лишь обозначил её силуэт, а я прекрасно видел, что одета она была по парижской моде, здесь так не одеваются, – сказал он, вспоминая слова Мари.
– Можете нарисовать?
Этьен сделал быстрый набросок карандашом. Длинная юбка в клетку, широкий пояс, утягивающий талию, блузка с узкими рукавами, сумка-котомка и необычная шляпка.

***

К вечеру городок наполнился жандармами. За несколько часов они обошли все дома и выяснили, что к одному из жителей приезжала племянница.

***
На следующий день, когда Этьен закончил лакировать раму и аккуратно поставил её рядом с картиной, в мастерскую вбежал мальчик.
– Спасибо, спасибо вам, месье! Дядя Альфред сказал: ваш рисунок меня спас!
С этими словами он так крепко обхватил ноги Этьена, что тот покачнулся, замахал руками, чтобы удержать равновесие, и задел картину. На большом пальце отпечатался краешек зелёного листа.

***

– Что с вами?
Этьен вздрогнул, оглянулся по сторонам, посмотрел на руки. Краска таяла. Через секунду от неё не осталось и следа.
– Да что-то в глазах потемнело.
– Так вот, – не обращая внимания на его слова, продолжила девушка, – в левом нижнем углу виден отчётливый отпечаток большого пальца. К сожалению, нам так и не удалось установить, кто мог его оставить.

3. "Свидание"
— Я тебя люблю, слышь, Лисёнок! — заискивающе выкрикнул Костик в экран смартфона и тот погас, обозначая конец связи.
Костик плюнул, выругался и злобно уставился в кусок пластика в руке, как будто это гаджет был виноват в его проблемах.
Алиска кобенилась и требовала романтики и красивых ухаживаний. А о каких ухаживаниях может идти речь, когда денег — только на пиво и фисташки?
Костик продолжал тупо пялиться в погасший экран, когда смартфон вдруг ожил, показывая свежее сообщение в новостной ленте.
— Полное лунное затмение! Такое бывает один раз в сто пятьдесят лет! — вслух прочитал Костик и лёгкая тень надежды пробежала по его лицу, а в голове смутно забрезжила какая-то идея, постепенно оформляясь в связную мысль.
— Свидание, точняк! При полном лунном затмении! На крыше, с пивом, пледом и фисташками! — наконец, сформулировал Костик и заметно повеселел. — Под эту дудку Алиска может даже и дать! Свидание при полном затмении — это тебе не хер собачий! Это совсем не то же, что просто дёрнуть подругу на крыше, как Карлсон. Романтика, ёпта, понимать надо!
"Нужно ещё и крабовых палочек взять, — решил он. — Гулять так гулять, ёпта!"
И радостно побежал искать ключи от двери, ведущей на крышу и к алискиным прелестям.
 
***
— Ну и хренли мы сюда припёрлись? — надула Алиска губы.
— Лисёнок, ну ты чо? Затмение же, слышь! Романтика! Раз в сто пятьдесят лет такое! — заюлил Костик. — Следующее аж через полтора века будет. От нас к тому времени только компост останется. А хотя даже и компоста уже не будет.
Он осёкся, поняв, что несёт чушь.
— Ну и где оно, твоё затмение? — поинтересовалась Алиска, зевнув и откровенно скучая. От пива с фисташками её разморило. Хотелось спать и немного в туалет.
— Да щас будет, — бодро ответил Костик, а про себя подумал: я чо тебе, бюро затмений, что ли?
— Да я себе всю жопу отсидела уже, — заявила Алиска и поднялась с пледа. Взяла сигарету из пачки, чиркнула зажигалкой. Пламя осветило злое недовольное лицо. Костик тоже поднялся.
Неожиданно ему захотелось въехать в эту надменную морду. Дать так, чтоб сигарета отлетела в сторону, а в руке образовалась приятная усталость. Пляшешь, пляшешь тут перед ней. Свидания с затмениями устраиваешь, крабовые палочки берёшь. А этой корове всё нипочём.
— Чо? — спросила Алиска и попятилась, словно прочитав его мысли.
Костик шагнул к ней и коротко, без замаха, ударил. Сигарета вылетела из удивлённо приоткрывшегося рта и по красивой траектории полетела вниз, точно сорвавшаяся с неба звезда. Костик замахнулся для ещё одного удара.
Алиска вдруг задышала прерывисто и часто.
— Да! — хрипло прошептала она и зажмурилась. — Давай, стукни меня ещё!
И добавила невпопад:
— Мой генерал!
— Какой ещё генерал? При чём тут генерал ваще? — подумал Костик и радостно отвесил ей хорошего леща. Алиска дёрнулась головой и застонала. Развернувшись, упёрлась руками в парапет. Нагнулась и призывно глянула через плечо.
Костик, не веря своему счастью, шустро пристроился сзади.
Луна, словно устыдившись происходящего, спряталась за надвигающуюся тень.
Затмение, наконец, наступило.
 
А потом они лежали на пледе, смотрели в чёрное безлунное небо и курили одну сигарету на двоих, передавая её из рук в руки. Костик удовлетворённо улыбался и думал, что луна, наверное, скрылась, чтобы не смущать их своим присутствием.
"Мы уже всё, луна, слышь, — лениво подумал он. — Можешь выходить!"
И ночное светило осторожно выглянуло из-за краешка чёрной тени, осветив парня с сигаретой и девушку со счастливым разбитым лицом

 4 «ПОЛНОЕ ЗАТМЕНИЕ»

Солнце почему-то не вышло сегодня… 
Случилось это очень некстати. Потому что именно сегодня я собирался идти на прогулку. 
Согласись. В потемках много не нагуляешь. А менять планы по прихоти стихии всегда болезненно. 
А все-таки: почему оно не вышло? 
И выйдет ли завтра? Это какое-то знаковое затмение? Или конец “летнего времени”?
И придется запасаться терпением. 
Но терпения, как и Солнца на всех никогда не хватает. 
Начнутся поджоги и грабежи. Забастовки, погромы и провокации. 
Интересно как отреагируют те, кому никогда не доставалось места под Солнцем?
Облегченно вздохнут или предъявят права?
Кричать или плакать разница невелика. Но самому или за других - пропасть.
Не менее интересно, какими станут те, кто окажутся рядом? Под самым носом. Под самым боком.
Серыми, прозрачными, невидимыми?
Как они себя поведут? На что поведутся? Начнут примеряться, ласкаться и подстраиваться. Или набрасываться, кусаться. Хватать и подавлять.
…Ну, наконец-то!
 

5. «Любовь, которая спасла этот мир»

Все только и говорили об этом: Нострадамус предсказал, что во время этого солнечного затмения Король Ужаса снизойдет на Землю. Кто-то ждал, что наступит конец света, кто-то вспоминал другие предсказания: «Истинно говорю Вам, что Земля налетит на небесную ось» и смеялся над трусами.
На календаре было 11 августа 1999 года. Все ждали, что Король Ужаса — это некий астероид, который свалится на нашу планету и принесет полный апокалипсец.  И только у меня проскользнула шальная мысль – затмение было 11-го, а 9-го августа тогдашний президент объявил о назначении нового премьер-министра. Мой параноидальный ум сопоставил и связал два этих вроде бы несвязанных события.
 
А вдруг правда наступит конец света, подумали мы. И решили встретить его соответственно. На все имеющиеся бабки набрали элитного бухла и дорогой закуси, разобрали две дискеты 3,5 дюйма, чтобы через пленку из дискет смотреть на это эпохальное затмение. И забрались на вершину самой высокой в округе горы.
 
Ветер развевал твои волосы, которые струились по голым плечам и твоим прекрасным четверкам. Солнечные зайчики от бутылок стыдливо ныряли в нежные заросли твоей промежности. Виски, словно фиксаж ФК-2 «Славич» намертво закрепил улыбку на твоем божественно прекрасном лице. Где-то внизу кипела жизнь. Мелькали автомобили, взлетали и садились самолеты, рождались и умирали люди и кошки. А здесь на вершине мира были только мы вдвоем. До начала затмения оставались считанные минуты, когда мы больше не могли сопротивляться нашей страсти, которая бросила наши тела навстречу друг другу. Спаяла их в единое целое. Заставила двигаться в резонансе с вибрациями универсума. Я медленно растворялся в тебе. Мира вокруг не существовало. Тебя пронзала короткая судорога, когда я касался матки. С твоих губ срывался короткий сладострастный стон, а в глазах зажигались звезды. Темп медленно, но верно нарастал. Постепенно стало темнеть. Но нам не было дела до затмения, до приготовленной дискетной пленки, мы трахались, как в последний раз. А вдруг на самом деле в последний? Казалось, что время остановилось. Казалось, что мир прекратил свое существование. Были только твои глаза, в которых я видел отражение целой Вселенной. Твои губы, которые я не уставал целовать. Твои божественно прекрасные груди с торчащими в небо сосками, которые с благодарностью отзывались на поцелуи, покусывания и пощипывания. Твоя вагина, которая нежно обхватила меня и не собиралась выпускать в ближайший эон. Или два.
В тот самый миг, когда Солнце полностью скрылось и мир погрузился во тьму, мы финишировали вместе в нашем, как мы тогда думали, последнем любовном марафоне. Наши крики, наши вибрации слились воедино, чтобы отпугнуть от Земли страшный и неизбежный конец. Конец света. И он не наступил, потому что наши крики и наши мощные вибрации дематериализовали тот самый астероид, который на бешенной скорости несся к нашей планете.
Так мы с любимой спасли этот гребанный мир. Можете не благодарить. Мы не могли поступить иначе.
Хотя знаете, мне иногда кажется. Что он тогда все-таки пришел к нам. Этот самый апокалипсец. А что думаете вы? Или вы просто боитесь в чем-то признаться даже сами себе? Мир умер. Умер еще тогда. В августе 99-го. А мы как могильные черви копошимся на его загнивающем трупе.
Ладно, пойду сольюсь с другим могильным червем на несколько мгновений в тантрическом экстазе, чтобы почувствовать себя снова хоть немного живым.

6. «Затмение луны глазами старой собаки»

Луна готовилась отдохнуть, такая радость ей выпадала не часто, пару раз в год. Когда можно заняться своими женскими делами и не думать ни о чём...
С недавних пор, стал я замечать за собой непреодолимое желание выть на Луну. Раньше это случалось, только от больших душевных переживаний. Старым стал. Мысли стали посещать разные, да и оглох почти. Вроде и не жив. А завоешь, защекочет внутри, подпрыгнет сердце к самой пасти, а потом хлоп и потекло тепло по жилам, побежала свобода по кровушке и на душе истома. Да и не вой это, песня. Песня по ушедшей молодости. Воспоминания накатили. Помню, как попал я сюда щенком, махоньким, глупым. Мамка, облизала меня в последний раз теплым языком и отошла, много нас у нее было, одним ртом меньше. И вот сижу я в свою первую ночь, страшно, запахи чужие, а в окне Луна. Белая и жирная, как мамкино молоко. Вот тогда первый раз я и завыл. Слабенько так, тоненько. А та смотрит на меня круглым своим лицом и жалеет, а главное слушает. Нет, на жизнь я не жалуюсь, любят меня, за ночные мои серенады не ругают. Добрые. А помнишь, ту спаниелиху, вертлявую такую. Любила она подразнить, да хвостом вильнуть. Не подпускала, сучка. Да разве могла устоять перед таким, как я, ну и пусть не породист, зато как ухаживал. Эх, детей правда наших утопили, а меня только на поводке с той поры выгуливали. Тогда я пел тебе особенно проникновенно.
Луна как вроде подмигнула, опустила слегка веко, да так и залип её глаз, на половинке. В глубокой задумчивости.
А помнишь на Новый год, хозяйка холодец варила. Знатный такой, с говяжьей ноги. В честь праздника кость мне перепала, мясная. Да гости стали собираться, ну и решил я её припрятать, от греха подальше. Народишко то разный, голодный, так на еду накинулись, что к полуночи, кроме водки с шампанским ничего и не осталось. А тут кость, да еще с мясом… Хахаль хозяйский тискаться полез к ней, да на кость и наступил, крику было, суеты. Так и не попробовал я её, хахаль с собой унес. А я тогда тебе всю свою тоску излил. До хрипоты.
А Луна совсем закатилась, одна щелочка пробивается, вспоминает наверное, но главное слушает. Внимательно так. Смотрю, а она глаз свой совсем закрыла, веко тяжелое опустила, да вроде уснула. Ну а как? Она хоть и Луна, но отдых и ей нужен. Сколько таких, как я с ней самым откровенным делится, но ведь самое главное, что слушает и всё помнит. Она ведь женщина.
 

7. «Без мистики»

Он спустил шорты и продемонстрировал ей ухтышку.
- Что это??? - удивлённо вскрикнула она.
- Это я реснички приклеил! Красиво? - он потряс членом перед ее лицом, чтобы лучше было видно.
- Ну, ничего... Похоже на гигантскую гусеницу, - растерянно сказала она.
- Главное, что на гигантскую, - игриво подмигнул он. - Иди ко мне, моя девочка!
Она что-то мяукнула, имитируя желание, откинулась на подушки и широко раздвинула ноги.
- Могла бы и побрить, - укоризненно сказал он.
- Возьми меня, я вся горю! - заметалась она в экстазе.
Продравшись сквозь джунгли, отделявшие его от наслаждения, он глухо застонал:
- Ох, как хорошо! Даже в глазах потемнело!
- Это затмение. По телевизору передавали. А ты уже начал? 
- А я уже закончил, - удовлетворённо промычал он, пачкая ей живот студенистыми каплями. 
За окном вновь посветлело.
 

8. «Копеечка»

Откуда она взялась, никто не знал. Сидела то на одной, то на другой скамейке во дворах, то на парапете возле парка, разложив из грязного пакета свои пожитки. Старуха, неопрятная, в каком-то нелепом рванье – приставала к прохожим, заглядывая им в глаза, навязчиво попрошайничала.
- Копеечку! – резко выкрикивала она, подаваясь вперед и протягивая грязную когтистую руку, пытаясь прикоснуться, или даже схватить.  Люди шарахались от нее, как от черта из табакерки…
***
Наконец сегодня все свершится!
Колька обхаживал ее почти три месяца. Эта новенькая из соседнего дома держалась особняком, ни с кем не водилась. А с ним, неожиданно стала встречаться – в общем-то невзрачным, обычным. Хоть и хорошо, по-спортивному сложенным. И вполне самостоятельным.
Коля давно жил сам. Его родители работали на севере, стабильно присылали деньги. Водил ее по кафешкам, в кино. Выгуливал, где только можно в их городке. Дарил украшения, покупал модные шмотки, косметику.
Сколько дней и ночей Колян вынашивал мысли о том, как овладеет прелестями Марины – первой красавицы и отличницы, отодвинувшей всех знакомых девиц на задний план.  Гордой и строптивой. Что говорить, расцвела деваха к своим семнадцати не по годам - все при ней! Роскошные каштановые волосы, фигура сочная, стройные длинные ножки. Любая, даже строгая вещь сидела на ней идеально, сексуально подчеркивала достоинства.
И вот – созрела! Они долго гуляли, не заметили, как подкралась ночь – такая лунная и светлая, что ничего не могла скрыть в полупрозрачной темени своей. Даже среди деревьев. Под проходной аркой Марина неожиданно развернула Кольку к себе лицом, по-настоящему поцеловала в губы – со слюнями, и даже язычок невзначай протиснула. Сердце у пацана заколотилось, кровь ринулась бешеным потоком куда-то от живота к чреслам. Марина это почувствовала, мягко отстранилась, улыбаясь и прерывисто дыша.
- Тихо-тихо, жеребец… Потерпи до завтра. Завтра все будет. Готов хоть?
- Так я… это, завсегда!
- Ну-ну, посмотрим… - Маринка засмеялась задорно, еще разок чмокнула сочно. Убегая, крикнула через плечо: - Приберись дома-то, готовь аэродром!
Колян не узнавал ее, такую принципиальную и серьезную. Такую недотрогу. А тут вдруг, гляди-ка – не иначе, бесенок в ней проснулся. Глаза вон как горели – хоть прикуривай!
Николай, несколько оглушенный побрел через двор к себе. В ушах все еще звенел смех Маринкин, эхом отдавались ее слова. Глупо улыбаясь, совершенно на своей волне Колян подходил к дому.
- Копеееечку! – разрезало тишину. Старуха подскочила проворно, ухватила зачарованного за руку. Когти неприятно и болезненно впились в кожу на открытом предплечье. Колька попытался отринуть, но хватка была железной.
- Копеееееечку, - снова взвыла старуха. Коля приходил в себя, страх и отвращение сковали его. На какое-то время он онемел, но тут же отшатнулся от резкого запаха гнили.
- Отвали, старая! – когти глубоко полоснули кожу, когда он брезгливо одергивал руку. Старуха хрипло захохотала…
***
Пахло от нее безумно соблазнительно, сводило с ума. Коля встречал на пороге, весь в волнении и растерянности даже. Марина игриво улыбалась, наслаждаясь этим смущением, принимала цветы и выслушивала невнятный лепет о своей красоте. Из кухни тянуло чем-то вкусненьким.
Стол был красиво сервирован – шампанское, конфеты, фрукты. В духовке доходила курочка. Марина уселась на диванчик, наблюдая за суетой своего парня, улыбалась. Короткая юбка не скрывала бортики соблазнительных чулочков.
- А ты молодец, прямо не ожидала...Сядь уже со мной, хватит…
Коля придвинул стул, присел рядом. Хотелось поцеловать, но не решался – прямо напасть какая-то. Как она это с ним такое проделывает, жеребцом этаким, не понимал.
- Давай выпьем, что ли, - прервал подвисшую тишину. Она кивнула. Колян вскочил, шумно открыл шампанское, разлил по бокалам.
- Ой! – выдохнула Маринка, принимая пузырящийся по самые края игристый напиток. Пригубили. Уцепились взглядами друг в друга – жадно, в каком-то неистовом предвкушении.
- Готов?
- Готов…
- К черту все… - Маринка залпом допила, притянула к себе его лицо, впилась поцелуем. Колька подался к ней, что-то полетело со стола, со звоном разбилось. Оба страстно задышали. Он подхватил разгоряченную подругу на руки, утащил в спальню.
Там, среди лепестков роз и пахнущих свежестью простыней принялись срывать друг с друга одежду, продолжая целоваться. Марина, задыхаясь, помогла справиться с лифчиком – спелыми наливами выпали груди, прямо ему в руки.
Они жадно ласкали друг друга, поедая взглядами. Колька целовал шею, грудь, напряженные соски то и дело попадали ему в рот. Тут же переходил на живот, мягкий и одновременно упругий, вздымающийся легкими спазмами. Рука его скользила все ниже…
Марина не отставала. Ее руки подробно исследовали мускулистое тело избранника. Она то нежно ласкала пальцами, прижимаясь к нему, то с силой отталкивала дрожащее уже тело. Как бы дразня. Неожиданно отпрянула.
- А это еще что?
- А.. Что? Где? - Колька не сразу сообразил о чем она, увлеченный процессом. - А, ты об этом? Да вот, поцарапался о кусты… - Он продемонстрировал перевязанную руку, которая неожиданно заныла тупой болью. Сквозь бинт проступила кровь.
- Какие еще кусты?
- Да пофигу, - он снова прильнул губами к ее грудям. Марина мягко отстранилась.
- Нет, не пофигу! - она посмотрела на него очень серьезно.
- Старуха одна тут.. Схватила меня, сука… Когтями своими. Рука у нее – страшная такая, черт ее дери…
- Рука?
- Ага, рука…
- А вот тебе моя рука! – она снова соблазнительно заулыбалась,  юрко запустив руку в Колины трусы. Член его был максимально возбужденный, готовый ринуться в бой. – И что это у нас тут, ммм?
- А ты посмотри, - неожиданно осмелев, предложил. Марина одним движением стянула с него трусы, припала губами. Колька выгнулся, закинул руки за голову, с наслаждением предвкушал. Глаза его закатились, когда головка окунулась в скользящий и нежный жар ее ротика. Марина орудовала язычком. Он был на вершине блаженства, когда почувствовал какую-то заминку. Паузу. Но глаза открывать не хотелось, он ждал продолжения.
- Копеееееечку!!! – хрипящий вопль ворвался в уши, как воплощение ада. Коля ощутил резкое жжение в районе паха. Крик застрял у него в горле. Появился навязчивый запах гнили и ссаных тряпок. Вытаращенные глаза бедолаги не сразу разглядели трясущуюся от хохота старуху у себя в ногах. Она мотала разлохмаченной седой головой из стороны в сторону. В мерзкой пасти ее пульсировал кровавыми струями детородный Колькин орган…