Запахи

Рвём с бабушкой мяту для чая. На одном листе нахожу рыжий кошачий волос, в мяту любит нырять кот. У кота сзади под хвостом два выступающих шарика, но никто не может мне объяснить, что это. Ну и пусть. Зато, когда папа дольёт мне в бочку воды из колодца, я нырну и стану царевной, как лягушка, которую я вчера поймала под смородиной и делала ей в бочке волны руками, а папа просил её отпустить. И вот я уже стою в воде. Папа снял с меня не только майку и трусы, но и кепку, потому что на счёт три я буду нырять с головой. И он это знает.

Я стою в воде. Вдруг ко мне подходит мужчина с удочкой. Я сразу понимаю, что он не рыбак. Он зачем-то зажал между большим и указательным пальцами рыболовный крючок, и я рассматриваю густые рыжие волосы на его веснушчатых руках. Интересно, что ему надо? Вместо ответа он насаживает моё запястье на холодный острый наконечник, прерывисто дышит и прикрывает глаза с расширенными зрачками. Я оглядываюсь и ищу папу, но его нигде нет. Тогда я с силой выдёргиваю из себя окровавленное жало и убегаю. Убегаю уже под одеялом, которое складывается вокруг меня мягкими, пахнущими овчиной волнами. Ко мне часто приходят сны с полным погружением. Рука ещё болит, и мне даже мерещится запах крови, но я не обращаю внимания. Я думаю о том, что рыболовный крючок с бородкой на острие чудом дал обратный ход, подсечка не удалась.

Я снова ныряю и выныриваю в бархатную беспутную сентябрьскую ночь. Она пахнет так бесстыже и откровенно, что слова застревают у меня во рту и плавают глупыми тонкокожими икринками в моём беременном сознании. Скоро утро, и придётся опять раскачиваться в вагоне метро до своей станции, огибать дневные препятствия, отслеживать ходящих по пирсу и выравнивать буйки. Где ты, вечное лето? Скоро на берег. Но до этого я успею сосчитать до трёх, выдернуть из себя подсекающий сознание страх и дописать свой текст, а потом ещё раз, и ещё, и ещё. А потом взять тебя за руку и показать ту самую бочку, рядом с которой всё ещё валяются мои стоптанные грязные, пахнущие детством сандалии.