Умывать руки

Ночью похолодало. Владимир Ильич, отложил перо и, согревая пальцы, потёр ладони. Писать было решительно невозможно. Он, поёживаясь, встал и, делая гимнастические взмахи руками, подошёл к окну. Ледяная, чёрная Москва, окружающая Кремль, тонула в темноте. Ни звука, ни огонька, ни движения.
— Таятся? Или спят? — Ленин ногтем поскрёб иней на стекле.
Чуть скрипнула дверь и, шаркая ногами в обрезанных валенках, вошла Надежда Константиновна.
— Володенька, ужинать будешь? Я у коменданта холодной телятины взяла. Погреть?
— Разумеется, подогреть, — Ильич, раздражённо посмотрел на неё. — И чаю. Чаю погорячее.
Снова присел к столу, придвинул стопку чистых листов.
— Бросай рабо-о-отать, — пропела Крупская, возясь с примусом. — Сейчас будет готово. Иди, умой руки.
— Надя, я тысячу раз просил! — Владимир Ильич откинулся на стуле. — Не говори это дурацкое «умой руки». Лицо! Слышишь? Лицо умывают! А руки, ноги, спину... что там ещё? Всё остальное моют.
— Не сердись, — Крупская осторожно, перевернула кусок мяса на сковородке. — Папенька так говорил.
— Папенька, — передразнил Ленин. — Знаем мы этого «папеньку» .
Он встал, подошёл к книжному шкафу. Провёл пальцем по корешкам книг и вытащил потрёпанное Евангелие. Полистал и, близоруко щурясь, прочитал из Матфея.
«Пилат, видя, что ничто не помогает, но смятение увеличивается, взял воды и умыл руки перед народом и сказал: невиновен я в крови Праведника Сего...»
— Вот так! — захлопнул книгу Ленин. — Умыл руки и сказал, мол, невиновен я.
— Кто невиновен? — недоумённо спросила Надежда Константиновна.
— Тот, кто руки умыл, — буркнул Ильич и сел к столу.