Я пришёл...
- Мама, папа, я пришёл…
Она не хотела открывать дверь. Она боялась его, понимая, что всё это плохо закончится. Может быть, не сегодня, может быть, в следующий раз, когда он снова найдёт их, когда может быть, он уже не сможет произнести даже эти слова, и когда, наверное, будет совсем поздно. Она понимала, что нужно порвать все нити сейчас, а ещё лучше это было сделать вчера, а ещё лучше позавчера, но она не могла этого сделать, и поэтому она каждый раз открывала дверь, и всё повторялось снова и снова. Он стоял перед ней, маленький, беззащитный, голый, с головы до ног покрытый густой бурой шерстью. За прошедший день шерсти на нём стало ещё больше. Лицо его уже мало походило на человеческое, но мозг ещё до конца не изменился, и он всё ещё мог произнести эти простые слова:
- Мама, папа, я пришёл…
- Да, конечно. Проходи…
Уже почти рассвело. Сейчас он поест и уснёт. Они всегда спят днём. Мама обязательно найдёт ему чистую простыню, тёплое одеяло и мягкую подушку, даже если для этого придётся обыскать несколько соседних квартир. О других детях и муже она так не заботится. Потом она оставит ему еды. Столько, сколько ни себе, ни другим позволить не может. А потом надо будет уходить…
Она поцелует его в щёку, он улыбнётся и что-то пробормочет во сне – совсем, как тогда, когда ещё был человеком…
Он всегда находил их. Можно было путать следы, спускаться к многочисленным речушкам, несущим свои воды к морю и какое-то время идти по воде, по течению, или против. Можно было обливать ботинки бензином, или натирать их перцем – не помогало ничего. И всё-таки, каждый день они шли вперёд, как можно дальше, с восхода солнца и до самого заката, пока ещё можно было идти, пока ещё звери не овладевали городом.
Они выходили по ночам. Каждой ночью их становилось всё больше, их жуткие крики раздавались то тут, то там, и от каждого такого крика кровь стыла в жилах и волосы на голове начинали шевелиться. Лишь две вещи помогали выжить – они никогда не выходили на улицы днём, пережидая это время на чердаках и подвалах, и они никогда не пытались ломиться в запертые двери. Но горе тому случайному прохожему, который по своей нерасторопности оказывался на улице после захода солнца, или тому, кто по своей глупости решался переночевать на первом этаже без решёток на окнах. Такие почти никогда не выживали.
Но пока солнце только всходило из-за горизонта, освещая своими утренними лучами умирающий город, нужно было идти. Идти и надеяться на то, что в этот раз произойдёт чудо и он их не догонит, или не найдёт.
На стене дома висел плакат, на котором был изображён зверь, перечёркнутый крест-накрест и ниже напечатан текст, который любой горожанин знал наизусть:
«Увидел зверя – беги.
Увидел симптомы – убей.
Если ты его не убьёшь сегодня, он тебя убьёт завтра.
Увидел симптомы у себя – убей себя.
Или ты забудешь всё, что знал и всех, кого знал и в тебе не останется ничего человеческого»
Солнце вышло в зенит и палило нещадно. Под ногами плавился асфальт, а тени укоротились настолько, что спрятаться в них было почти невозможно. Идти было тяжело. Путники подошли к набережной одной из речушек, и отец семейства осмотрелся по сторонам в поисках места, где можно расположиться на обед. Там, внизу, на камнях, лежало что-то тёмное. Присмотревшись, он понял, что это останки человека – того, по какой-то причине вышел ночью на улицу.
Сейчас уже мало, кто помнил, когда началась эпидемия и кто стал её первой жертвой. Теперь казалось, что так было всегда. Беда могла постучаться в дверь даже самому осторожному. Первым симптомом был усиленный рост волос на всём теле. Потом изменялось строение тела – руки постепенно удлинялись, ноги укорачивались. Постепенно заболевший переставал ходить на двух ногах, а шерсть становилась темнее и гуще. Навыки речи утрачивались, и в конце концов от него уже не оставалось ничего человеческого. Он становился животным, похожим на крупную обезьяну, и при этом очень жестоким. Это могло произойти с каждым, но за всё время с начала эпидемии не было выявлено путей передачи инфекции. Мог заболеть один, или два человека из семьи, а другие остаться здоровыми. Но это не означало то, что у других выработался иммунитет – выявлены случаи, когда кто-нибудь другой из семьи заболевал через месяц, или два, даже если заболевших сразу уничтожали. При этом не помогали никакие средства, которые уменьшают риск заражения при других инфекциях – гигиена, маски, мытьё рук, и тому подобное. Не помогали никакие лекарства, или антибиотики. Всё это походило на лотерею – либо тебе повезёт, либо нет. Хотя, чем дальше, тем больше люди убеждались в том, что обречены все – дело только во времени.
Первое время заболевших пытались лечить, но медицина оказалась бессильной. Потом медики установили, что звери начисто лишаются памяти о человеческой жизни и, почти полностью – интеллекта и что на этом основании их можно уничтожать, не мучаясь совестью и этическими принципами. Примерно в это же время ввели строжайший карантин – солдаты из оцепления получили приказ стрелять в любого, кто попытается убежать из города. Продовольствие сбрасывали с вертолётов, но далеко не всегда получалось отхватить что-то в образовывающейся давке.
И ничего не предпринималось, чтобы остановить эпидемию. Похоже, власти решили, что проще всего дождаться того момента, когда в городе не останется людей, чтобы со спокойной совестью зачистить город от зверей, в которых они превратились.
День подходил к концу. Для ночёвки семья выбрала небольшую, относительно чистую квартиру на втором этаже обшарпанной пятиэтажки. Скромно поужинав тем, что удалось добыть днём, часть оставив для завтрака, молча легли спать.
Каждый раз они что-то оставляли на завтрак, но при этом уже несколько дней утром оставались голодными – вся еда доставалась младшему сыну.
Как только начало светать, в дверь постучали. Мама проснулась, встала с кровати и пошла в коридор. Руки плохо слушались её, когда она поворачивала щеколду замка.
Он посмотрел на неё; ей впервые показалось, что в его взгляде появилось что-то звериное, и опять произнёс эту фразу. Пока ещё можно было различить то, что он говорил, но со вчерашнего дня его голос стал ещё неразборчивее.
- Мама, папа, я пришёл…