На горшке сидел король

история в пяти главах с прологом

ПРОЛОГ

(который знакомит нас с Алексом и Ларой)

Мои мама и папа во Франции познакомились. Он по Парижу шел и круассан ел, а она чужие франки потеряла и собиралась на себя руки наложить. Он ее в кафе отвел. Абсента попить. Через семь месяцев я родился. А потом все умерли, а я в клинику лег, на анализы, на восемь лет.

Это цитата, если вы не знаете. Лялька говорит, что у меня только одна страсть — дизайнерские тряпки. Она ошибается. Страстей у меня три: дизайнерская одежда, мировой кинематограф и еще одна, о которой вслух не говорят.

Так вот, все было не совсем так.

Мои мама и папа познакомились не во Франции, а в Стране Басков. Алекс поехал в Наварру, Лара — в Эушкади, а встретились они в Биаррице.

В тот день она стояла у самой воды, а он издалека ее заметил, и его сразу к ней потянуло — это тоже цитата, кстати.

Лара и правда подумывала о том, чтобы свести счеты с жизнью, которая по ее мнению тогда уже закончилась. Ей было восемнадцать лет, и ее только что отчислили с последнего курса Вагановки за профнепригодность. В феврале она вернулась из Лозанны с дипломом и медалью финалистки международного конкурса и почти сразу получила травму. Простой разрыв мениска после операции вызвал осложнение. Лару, которая уже танцевала и в Милане, и в Лондоне и в Нью-Йорке, выставили из училища со справкой о неоконченном среднем профессиональном образовании.

Родители сразу отправили ее в путешествие, чтобы отвлеклась, развеялась и не надрывала им сердце угрозами повеситься на ленте для пуант. Целый месяц Лара скиталась по Европе, как неприкаянная, заедая горе бургерами, жареной картошкой и трдельниками.

Утопиться в синих водах Бискайского залива было куда интереснее, чем вздернуться на суку в Ленобласти, но судьба распорядилась иначе. Она послала ей молодого, умного, подающего надежды аспиранта кафедры психологии кризисных и экстремальных ситуаций Алекса Аристова. 

По возвращении они поженились, а через девять с половиной месяцев у них родилась дочь, которую они назвали красивым именем Илария. Бабушки правда взбунтовались, как это будет сразу две Лары, и спокойный, улыбчивый младенец очень быстро стал Лялей.

А еще через полтора года родилась я. Лялька когда злится, говорит, что мне было так завидно, что я прогрызла презерватив. Это, конечно, не правда. Просто я очень целеустремленная.

Алекс писал диссертацию, Лара занималась детьми. Никакие мировые сцены не стоили того счастья, которое она получала от нас, своих маленьких дочерей.

Когда понимаешь, что хочешь провести остаток своей жизни с кем-то, ты хочешь, чтоб остаток твоей жизни начался как можно скорее. Только вот не надо хотеть, чтобы и закончился он тоже как можно быстрее.

Лара погибла когда мне было три с половиной, а Ляльке пять. Несчастный случай.

Лялька помнит больше, а я только сцену на кладбище: узкая тропинка, по обеим сторонам высятся сугробы выше меня, каркают вороны, кто-то рыдает. Алекс где-то впереди, моя сестра с ним, я почему-то одна. Ко мне подходит кто-то из сердобольных теток, стаскивает с моей правой руки пуховую варежку, сует две конфеты в голубой обертке и говорит плаксиво растягивая слова:

— Ешь, сиротка, конфеточки.

Ледяной ветер, снег кругом, а в моей покрывшейся от мороза цыпками руке «Мишки на севере».

Я потом полгода не говорила. Во-первых, не могла, а во-вторых, просто не хотела.

Оставшись без Лары, Алекс увез нас с Лялькой в глубокую провинцию, от всех, в первую очередь от таких сердобольных теток. Устроился работать в обычную школу психологом, диссертацию потом все же защитил, но позже, когда мы в первый класс пошли — отдал нас с Лялькой вместе, хотя мне тогда только шесть исполнилось.

Воспитывал нас Алекс сам, никого не завел, не привел домой и жениться не собирался вообще. Почему Алекс, а не папа? Не знаю. С самого начала так повелось. Алекс и Лара. А потом только Алекс.

Сейчас мне четырнадцать, Ляльке почти шестнадцать, и я решила, что нашему отцу настало время обзавестись женой. А вы помните, я целеустремленная.

ГЛАВА 1

(в которой я ближе знакомлюсь с Вафлей)

Моя сестра умеет рассказывать так, что заслушаешься.

Вафля заслушалась сразу, перестала пялиться на черную помаду, на пирсинг на бровях, носу и нижней губе, на собранные в перекрученный узел дреды. Моргать и щелкать ручкой тоже перестала. Так и сидела все восемь минут двадцать три секунды, пока слушала про Османскую империю и типологические черты ее развития — Лялька подготовила целый доклад.

— Фамилия? — растерянно спросила Вафля.

— Аристова. И, — подсказала моя добрая сестра, когда ручки исторички неуверенно зависла над строчками в классном журнале.

— Спасибо, — Наталья Владимировна вывела угловатую пятерку, — Я приятно удивлена уровнем, Ирина..?

— Илария.

— Какое необычное имя. Да и ты вся сама тоже, — в голосе Вафли звучало плохо замаскированное недоумение.

Обычная история. Каждый новый учитель считал, что перед ним тупая неформалка и кисло улыбался, пока она не открывала рот. Их лица смешно вытягивались при знакомстве с гордостью нашей супер крутой гимназии, победительницей областных и региональных олимпиад по гуманитарному профилю Иларией Аристовой.

— Вообще-то ее зовут Ляля, — сообщила я, когда дверь за ней закрылась.

Вафля обернулась. Вид у нее был озадаченный, видимо, забыла о том, что в классе есть еще я.

— Спасибо, что подсказала. Скоро запомню вас всех. А тебя как зовут?

— Алиса.

Вафля выглядела дружелюбно, и от этого стало неуютно. 

Вафлей ее прозвала я. Она в свой первый день пришла в сливочного цвета жакете в стиле Шанель и такой же юбке. В сочетании с короткими черными волосами и ярко-алой помадой наша новая историчка смотрелась сногсшибательно. Лялька, снимая после уроков, мою пришпиленную к расписанию уроков записку «Вафля — дура», сказала, что это у меня взыграла женская ревность. Может и так, но костюм правда был дурацкий.

— Ты готова? Расскажи мне про влияние Османской империи на средневековую Европу.

Я показала ей тетрадный листок, дав понять, что у меня все написано, и рассказывать вслух я не хочу. Вафля не стала спорить. Она внимательно прочла все, что я накатала, нахмурилась и перечитала заново.

— Наполеон III? Вилла Евгении в Биаррице? — ее аккуратные брови изогнулись.

Сейчас она влепит мне два, потом узнает кто я, и переправит на три — откатанная мной схема еще ни разу не давала сбоя.

— За стиль изложения и знание вопроса — пять, за промах с эпохой — два. Средняя оценка — кол. Пересдача в четверг.

Это было что-то новое, промолчать я не смогла.

— Фигово у вас с математикой. Я бы даже сказала очень.

— Что поделать, Алиса. Как твоя фамилия?

— Аристова.

Вафля уставилась на меня так, будто с ней случилось дежавю, потом отвисла.

— Так вы дочки Алекса Генриховича. Вы с Лялей совсем не похожи.

— Почему вафля? — вдруг спросила она.

Я не знала, что Наталья Владимировна в курсе. Это прозвище так и не приклеилось к ней, как я ни старалась внедрить его среди одноклассников.

— Потому что косите под разбирающуюся в моде. 

— И это говорит мне девочка в платье от Баленсиага, — улыбнулась Вафля.

Злиться она, судя по всему, не собиралась.

Я открыла рот и тут же закрыла, не хотелось быть похожей на рыбу.

Мое скромное черное платье длиной до колена, с нашитым на него винтажным воротничком Елена Михайловна, завуч по воспитательной работе, ставила всем в пример, как вариант правильной, невызывающей школьной одежды. В нем же я на всех рекламных проспектах нашей гимназии. Лялька у нас умная, а я красивая, поэтому ее фото — на доске почета, а меня показывают гостям и меценатам школы, не упоминая, конечно, что я еле-еле троечница.

Я не знала, что ответить, поэтому просто ждала, когда она отпустит меня домой.

— Можно мне уже идти?

— Нельзя, — Вафля листала классный журнал.

— Почему у тебя одни тройки? — спросила она, когда долистала его до конца, — Ладно математика или физика, химия, в конце концов. Но гуманитарные предметы? Очевидно же, что у тебя есть способности. Ляля круглая отличница, а с тобой что за история?

— Я сам изнемогаю под градом своих парадоксов, — ответила я, чтобы она отстала с такими вопросами.

— Это откуда?

— «Среди серых камней».

— Надо же, вам обеим сегодня удалось произвести на меня впечатление.

— Только не говорите, что вы к нам из коррекционной школы пришли, где ни про Османскую империю не знают, ни Киру Муратову не смотрели.

— И все же, что с твоей успеваемостью? — Вафля проигнорировала мой выпад.

Мне не нравились ее вопросы, не нравилось, как она держит себя. Отношения с преподавателями в нашей гимназии считались демократичными, но стоило только легонько поскрести кого-нибудь из них ногтем, как наружу сразу вылезал обычный, не терпящий возражений и просто детей педагог с большой буквы. Негромкие голоса, вежливые интонации. Я знала, как сделать так, чтобы практически любой учитель забылся и начал орать, стучать журналом по столу, выбегать из класса и писать докладные на имя директора. 

— Не всем дано блистать в академической сфере. Кто-то же должен мыть туалеты и выкрикивать «свободная касса».

— Вот как? — Наталья Владимировна наконец закрыла журнал.

Я думаю, дело в том, — она сделала многозначительную паузу, — Что ты просто педагогически запущенный ребенок.

Теперь была моя очередь пялиться на нее так, словно передо мной вдруг оказался говорящий жираф.

— Не волнуйся, это лечится, — неверно истолковала она мой взгляд, — Ремнем.

Вафля улыбалась, а я не могла понять, шутит она или нет. Все мои одноклассники слышали это сто раз. Каждый учитель рано или поздно говорил, что нас надо драть, как сидоровых коз, но всегда эти слова пролетали мимо моих ушей, как шелуха, как пустой звук. Никакая не угроза, просто признание в собственном бессилии заставить нас слушаться или научить хоть чему-то.

Почему тогда сейчас мне перестало хватать воздуха?

— Детей бить нельзя, — сказала я скучным голосом, — Вас должны были научить этому в педагогическом вузе.

— Нельзя, — легко согласилась Наталья Владимировна, — Но некоторых очень нужно.

— Это меня вы имеете в виду?

— Да. Воспитывала бы тебя по понедельникам и пятницам.

— Почему не по субботам?

— Потому что не домострой, а педагогическая необходимость.

— Вспотели бы столько воспитывать меня.

Дерзость вышла жалкой. Обычно я умею гораздо лучше.

— Это не так геройски, как ты думаешь. Это очень больно, но эффективно, поверь.

Пора было прекращать этот разговор. Я выпрямилась, сложила руки на парте, улыбнулась, как меня учили для рекламных проспектов гимназии: светло и мягко, в глазах — «отлично» по поведению и вежливо сказала:

— Засуньте, пожалуйста, такую эффективность себе в жопу.

Вафля моргнула.

— Не могу, Алиса, — помолчав, сказала она, — Там мои мечты защитить кандидатскую и преподавать в Принстоне.

Я схватила рюкзак и выбежала из кабинета, хлопнув дверью так, что портрет Ломоносова, висящий над доской, должен был свалиться Наталье Владимировне на голову.

Ко мне бросилась Лялька.

— Лисёна, что случилось? — испугалась она моего перекошенного лица, — Она тебя обидела?

Я молчала. Мне нужно было несколько секунд, чтобы восстановить дыхание.

— Она поставила тебе два?

— Нет, — ответила я до того, как она успела задать еще один вопрос, — Конечно, нет.

— Тогда в чем дело?

Моя сестра умная, но иногда такая дура. Я поставила рюкзак на пол и прикоснулась обеими руками к горящим щекам.

— Я нашла нашему Алексу жену.

ГЛАВА 2

(в которой мы узнаем о Пашечкине и Ра)

— Пароль?

— На горшке сидел король.

Третий класс. Любимая наша игра во дворе — в Звездные войны. Рыцари-джедаи против имперского флота. Обязательно кто-то должен попасть в плен. Это всегда самая лучшая часть. Пленнику выкручивают руки за спиной и волокут под деревянную горку, чтобы там пытать.

— Пароль?

Арсенал пыток, к моему тайному сожалению, не очень широк: крапиву на руке сделать, горчичник на спину — это когда ладонью так, чтобы прилипла, обстрел ягодами рябины или пообещать засунуть красных муравьев в трусы.

Тем сладостнее отвечать «на горшке сидел король!», точно зная, что и крапивка, и горчичник, и даже рябина полная ерунда, а в трусы к девчонке точно никто не полезет, особенно если ты в роли принцессы Леи.

Вот если бы все было по-настоящему...

Цепи, кнуты и другие инструменты палачей, от одного вида, которых хочется умолять о пощаде и одновременно надеяться, что палач не дрогнет и выполнит все, что только обещал, а ты, изнемогая от боли, так и будешь упорно повторять про короля и его позорный горшок.

Принцессой Леей Пашка выбирал всегда меня. Он же выкручивал мне руки и вел «допросы».

— Лисёна, ты все время бываешь Леей. Давай сегодня Катя?

Катя? Катя Филонова, которая называет меня Алиса-сосиса, потому что я люблю одеваться в розовое?

— Ты пожалеешь, Пашечкин, — сказала я тогда ему, но он не обратил внимания — уже выкручивал руки Катьке.

Я пришла к нему домой следующим вечером.

— Здравствуйте, — мне открыла его мама, — А ваш Паша курит и матерится!

Как они вообще могли мне поверить?

— П-п-павел! Это правда? — Пашкин отчим заикался.

Пашка что-то сказал, но я не расслышала.

— Я беру ремень. Б-б-быстро на диван!

Какая-то возня, странные звуки, Пашкин яростный вскрик.

— Алиса, я тебя провожу, — Анжела Львовна подталкивает меня к двери и выставляет на лестничную клетку.

Я стою, жду чего-то, но больше ничего не слышно. Я разочарована. Мне жаль, что не удалось ничего увидеть, но еще больше мне жаль, что Алекс потом сказал мне только: запомни, лисенок, с ябедами никто не дружит.

А Пашка и вовсе сделал вид, что ничего не произошло.

Сейчас мы с Пашкой лучшие друзья.

— Пашечкин, — звоню я ему, — У меня в четверг пересдача по истории, Османская империя. Помоги, а?

— Давай, — Пашка всегда покладист, — Как там Илария?

Он безнадежно влюблен в Ляльку. А Лялька влюблена в Ра, тоже безнадежно. Но в него безнадежно влюблены вообще все, кроме меня.

Ра — Равиль Вячеславович, наш географ. Ему тридцать два, и он красив, как египетский бог солнца. Все девочки с седьмого по одиннадцатый класс сохнут по нему. Он на самом деле красавчик, вылитый Киану Ривз времен первой Матрицы. Я даже пыталась переименовать его в Нео, но не вышло, Ра он был еще до того, как мы с Лялькой пошли в школу.

Я единственная девушка в школе, которая к чарам Ра имеет непробиваемый иммунитет. Но у вас он бы тоже был, случись с вами такая история, как со мной.

Это было в первом классе. Я бегала на перемене, как заведенная. То ли я споткнулась, то ли линолеум был слишком скользкий, но я прокатилась на животе и врезалась лбом в чугунную батарею. Крови было, будто поросенка резали. Орала я примерно так же. Откуда взялся Ра на нашем этаже, где размещалась началка, неизвестно, но он первый оказался рядом со мной.

Ра сел на пол, схватил меня на руки, зажал пальцами рану на лбу и держал, пока моя учительница и медсестра вызывали скорую. Помню, что я вопила, а Ра повторял мне в ухо:

— Тихо-тихо, малыш, тихо. Не бойся, всё будет хорошо.

Где-то рядом стояла застывшая от ужаса Лялька.

Потом приехала скорая. Тетка в белом халате и с железным ящиком сказала, что надо зашивать.

— Если ты будешь кричать и вырываться, — сказала она мне, показывая огромную кривую иглу, — Моя рука может дрогнуть, и игла проколет тебе глаз!

— Не проколет, — очень спокойно сказал Ра и положил ладонь мне на глаза.

Я до сих пор помню это ощущение: теплая рука закрывает мне пол-лица, и я затихаю, как птичка, на клетку которой накинули платок.

Ему пришлось отнести меня к себе в кабинет, потому что я вцепилась в его пиджак и отказывалась отпускать. Так и вел свой следующий урок со мной на коленях, пока не пришел Алекс, и не забрал меня.

Эта история — предмет зависти всех девочек нашей школы. Алису Аристову держал на ручках Ра! Дуры. Мне было шесть лет, и что романтичного в том, чтобы измазать красивого мужчину соплями и кровью?

К счастью, у Ра есть понимание, а может, он просто все забыл. По крайней мере, на уроках он никак меня не выделяет, да и вообще не обращает внимания, как, впрочем, и на всех остальных учениц.

Проблема только с моей Вафлей. Я видела, как они вместе с Ра ходили курить и о чем-то весело болтали.

Пора мне уже действовать.