Не бросай это в костёр!

   Как же сложно собрать своих друзей, когда вы уже не зелёные юнцы, полные задора и желания убить свободное время. Может, дело в том, что этого "свободного времени" стало ничтожно мало, съедаемого ежедневными хлопотами. А, вероятнее всего, мы просто повзрослели, пустив корни в любимый, удобно продавленный диван напротив вечно горящего экрана телевизора. Мне пришлось шантажировать, угрожать, умолять, но в итоге мы вшестером всё-таки выбрались на рыбалку.

   Раньше в наших походах наличествовали пригородная собака, несколько бутылок водки, пара банок самой дешёвой тушёнки и гитара. Теперь же, в трёх внедорожниках с нами тряслись бутылки односолодового; четыре аптечки, хранящие в недрах таблетки, начиная от лоперамида и заканчивая антидепрессантами, килограмм пятнадцать разнообразной снеди и большое количество топоров и бензопил, купленных из принципа "а вдруг понадобится", но ни разу не расчехлённых.

   Собравшись возле торгового центра, мы решили совершить ещё один набег на продуктовый и рыболовный магазины. Крикливо-яркий баннер обещал нам наживку и прикормку, к которой не останется равнодушным ни один карп. Спустя пару часов и понимая, что мы выбились из графика, наша автоколонна наконец-то выдвинулась из города. Пассажиры радостно прильнули к бутылкам с горячительным, а водители втопили педаль газа в пол, чтобы поскорее последовать их примеру. Рация призывно захрипела голосом Лëхи.

  — Гагара, Гагара, я — Кочет, на пути опять дорожные работы, мать их итить, чë вы там?

  Бруня, ополовинивший бутылку вискаря, схватил рацию.

  — Петушок, мы мчим, видим твои стопаки. Может, сделаем остановку на малую нужду?

  — Слышь, Брунëв, я тебе лицо начищу, когда доберëмся за такое обращение. Задолбали уже ссать каждые пятнадцать минут, бухать надо меньше!

  Я резко дëрнул рацию из рук бывшего однокашника — Серый как был мудаком, так им и остался, глупо надеяться, что люди меняются.

  — Кочет, это Гагара, не обращай внимания на этого идиота! После Фоминок резкий поворот влево, не пропустите. Остановок не будет, мне эти писающие мальчики уже тоже надоели.

 

  Наша поляна оказалась занятой шумной молодёжью. Мы издали понаблюдали, как совсем молодые девчонки задорно плясали под песни группы "Ленинград", а парни сосредоточенно рубили дрова, поглядывая с улыбкой на эти почти ритуальные танцы по призыву самцов.

  — Может, надо было хоть падших женщин взять? — Бруня был в своём репертуаре.

  — Решили же без баб ехать! — я недовольно оборвал его скабрезные мысли.

  Дома ждёт Натаха, соскучилась и переживает, что я после командировки, не отдохнув, куда-то сорвался. Надо ей хоть СМС отправить, что-то беда тут со связью. Пока мужики пускали слюни на малолеток в ожидании других машин, успел набрать: "Пташка-Наташка, наше место занято, тут веселятся такие же юнцы, как мы несколько десятков лет назад. Но мы ведь всё равно ещё ого-го? "

  Ощущение, что супруга смотрела на экран, ожидая моё сообщение. Ответ пришёл буквально через минуту: "Главное, чтоб не еге-гей! Отдохни и разгрузи голову. Люблю и жду. На завтра курицу запечь или мяса пожарить?"

   Не успеваю ей ответить, так как подъезжают отставшие мужики. Короткое совещание, совмещённое с перекуром и обсуждением прелестей молодых нимф, оканчивается единогласным возгласом: "Ищем ближайшее подходящее место, жрать охота!"

   Вечером у костра, я пытался поймать настроение того безудержного и беспричинного веселья, которое царило в каждой нашей вылазке на природу. Но сегодня всё было иначе.

  Мне не нравилось новое место: ощущение что я не там, где бы мне стоило быть. Зачем я поменял супружеское ложе с Натахой в розовом шелковисто-скользком пеньюаре на компанию, в принципе, чужих мне людей. Неклеющаяся беседа, излишние возлияния, натужные попытки заполнить внезапно повисающую тишину. Нам всем было некомфортно, хотя мы старались это скрыть, рассказывая такие анекдоты, что даже у меня, бывшего строителя, горели уши.

  — Мужики, может, всё-таки мясо пожарим, а то накидаемся без горячей закуски, а завтра ещё рыбу ловить. Вон Бруня уже дрыхнет, точно надо еды нормальной!

   — Ааа, чë? Я не сплю, наливай! Х-р-р-р-р.

  Никто не обратил внимания на невнятную фразу, оборвавшуюся храпом. С непривычной исполнительностью — обычно пинком не заставить — все принялись собирать хворост. Невдалеке на пригорке в зыбком свете недавно взошедшие луны я усмотрел сухое дерево, похожее на яблоню. "Самые вкусные шашлыки на дровах из плодовых готовятся!" — вспомнилась рекомендация с просторов интернета. Сказано—сделано, топор в руки и пополз на пригорок, пока остальные трухляк гнилой собирают.

  Странный это путь был: казалось, яблоня, вот она — протяни руку и дотронешься, но я шёл и шёл, голоса моих приятелей отдалились, а дымящий костёр казался теперь лишь огненной точкой на горизонте.

  "Да что за фигня?!" — с недовольством бросил оттянувший руку топор в землю. На какой-то момент у меня закружилась голова и потемнело в глазах, естественно: скоростная прогулка по неровной местности в моём возрасте и при такой комплекции — не самое здоровое занятие. Когда пелена спала, я увидел, что почти дошёл до яблони, жалобно поскрипывающей на ветру и отбрасывающей неприятно извивающиеся тени.

  Привалившись к стволу дерева и уютно рассевшись на траве, абсолютно седой невысокий мужичонка курил вонючую самокрутку и тихонько напевал что-то медитативное себе под нос. Обескураженный открывшимся зрелищем, я замер, мучаясь выбором: оставить странного ночного встречного в одиночестве, не нарушая его покой, или всё же срубить это проклятое дерево, к которому  столько тащился. Словно в ответ на мои мысли мужичок повернул ко мне белеющее в свете луны грустное лицо и неожиданно по-дружески подмигнул, будто мы играли в прятки и я наконец-то его нашёл.

  — Здравствуйте! — начал я нерешительно. — Не ожидал кого-то здесь встретить среди ночи. Извините, если помешал.

  — Привет! Ничё страшного, я тут к корешу в соседнюю деревню ходил, только не застал его дома, опять, небось, к Люське упёрся, а про меня забыл. Вот так и не выпили с ним, чёртом вредным. А у меня бутылочка такого самогона с собой, амброзия!

  — Я думал, что все деревни вокруг заброшенные, мёртвые.

  — Ну это как посмотреть... — мой визави неприятно усмехнулся, а в глубине леса глухо вскрикнула ночная птица.

  Никогда не считал себя особо впечатлительным, но тут даже меня пробрало до мурашек.

  — Неясыть ночь славит и крови хочет. У нас их много в лесу. Ты, мил человек, не пугайся, лучше глянь, какое благолепие вокруг!

  Я и впрямь засмотрелся, вид с пригорка открывался волшебный: лесок и поля тонули в жемчужных завихрениях тумана, в высокой траве мерно кружились в танце искорки светлячков, тишина словно толстым уютным одеялом накрыла это место.

  Тем звонче прозвучал голос моего случайного собеседника.

  — Эх, не встретился с товарищем, может, ты мне компанию составишь. Не боись, у меня всё первый сорт, явно лучше той браги, которой от тебя разит.

  Из холщового мешка он достал бутылку и два гранёных стакана, заигравших в лунном свете, как дорогой хрусталь.

   Почему-то мне действительно хотелось пообщаться с этим странным приветливым мужиком, мысль о возвращении к своей компании была неприятна.

  — Меня друзья с дровами ждут. Уже обыскались, наверное. Ну разве что по одной! — Произнёс я, усаживаясь рядом.

  — По одной, да разбредёмся. Твои и не заметили, что тебя нет, тут время течёт по-своему.

   Мы выпили мутной самогонки, которая оказалась неожиданно хороша: легко провалившись внутрь, она не оставила сивушного послевкусия, лишь приятное тепло разлившееся по всему телу и мягко ударившее в голову.

   — Душевно пошла! — мужик радостно улыбнулся, но тут же помрачнел лицом. — Ребят, ехали бы вы отсюда. Место тут нехорошее, неужели сами не чувствуете? В метрах в пятистах есть отличная полянка, прям возле пруда, да и дров там достаточно. Катитесь, а? — закончил он почти жалобно.

  — Это из-за того, что мы из города?! — надо же было так обмануться. Раньше деревенские нам лица били, когда занимали их любимые местечки, этот хоть без наезда просит, ещё и подпаивает.

  — Нет, просто добра желаю нормальным людям. Здесь раньше хутор богатый был, ещё при революции долго держался, хоть красные, белые, махновцы да черносотенцы туда-сюда сновали. Только хозяина с женой и работниками не трогали, типа заговорённый тот был да к каждому подход знал. Только уехал он однажды по делам, батракам наказал о хозяйстве заботиться, семью беречь. А когда вернулся через неделю, нашёл одно пепелище и трупы жены с детками, в доме сгоревшими.

  — И что дальше было? — я с трудом вынырнул из хоровода мрачных образов, навеянных рассказом, а может, опьянением.

  — А ничего не было. Снял он вожжи с любимого коня да повесился прямо на этой яблоне, под которой мы сидим!

  — Ну ладно, мужик, спасибо тебе за сказку на ночь и за угощение, мне действительно пора. Я уж почти поверил в твои байки. Только не сходится что-то, не может яблоня больше ста лет простоять. А места у вас и впрямь странные, завтра с утра переедем поближе к воде.

  Поднявшись на ноги, я ощутил, что замёрз. Обманчивое тепло от глотка самогона уже прошло. Сделал несколько резких махов руками, разгоняя кровь по телу. А вот и мой верный топор, как напоминание о цели прогулки к плодовому дереву. Вот сейчас принесу своим рукожопым друзьям охапку дров и разожжём такой костёр, что чертям в аду завидно станет.

  Я поднял колун, примериваясь к сучковатой нижней ветке.

  — Нет! — Мужичонка встал между мной и намеченной добычей. — Ты с ума сошёл? Нельзя рубить дерево самоубийцы. Тебе жить надоело?

  — Это ты рехнулся, под топор лезть! Я что, на дурачка похож, чтоб лапшу мне на уши вешать? А ну подвинься! —  с раздражением слегка оттолкнул деревенского в сторону, поразившись холоду его тела.

  Лезвие вошло в дерево будто в мягкую плоть, а не сухую древесину. Даже звук был чавкающим и влажным. Но я продолжал рубить с каким-то фанатичным рвением. Когда я закончил, пот стекал ручьями по лицу, руки обессиленно тряслись, плечи ломило, а поднявшийся ураганный ветер так и норовил бросить в глаза мелкую стружку и труху. Вокруг стояла кромешная тьма: луна и звёзды стыдливо спрятались среди туч.

  — Только не бросай это в костёр! — очередной порыв донёс до меня печальный голос незнакомца. Странно, даже не заметил, когда он растворился в разыгравшейся непогоде.

  Путь обратно оказался гораздо быстрее: подгоняемый Бореем, я легко сбежал с холма и сразу очутился в лагере.

  — Ну тебя только за смертью посылать! — Сёма Кочетов, суетящийся у дымного костерка, окинул взглядом мою добычу. — Негусто, главное, чтоб сухие, в этом долбанном лесу одни трухлявые пни и колючки.

   Пока он сосредоточенно подкидывал дрова в жадные языки разгорающегося пламени, я рассказал о своей странной встрече и беседе.

  — Ты точно дурак, бухать не пойми, что. Да в этом пойле могла вся таблица Менделеева быть, радуйся, что не ослеп! Ой, сука, пепел в глаза попал.

  Поляну начал заволакивать густой удушливый дым. Его движения походили на повадки живого существа: он выбрасывал вперёд лапы-щупальца, сжимался кольцами вокруг. Ураганный ветер будто не существовал для его липкого извивающегося тела.

  Кочет продолжал тереть глаза, испуганно подвывая и тонко повторяя: «Нет! Нет! Нет!» В следующую секунду он уже раздирал лицо ногтями до крови, будто желая снять с него кожу. Я бросился к нему, но дым обхватил меня спрутом. Теперь в его изгибах я увидел яркие и жуткие картины: вот разожжённое нами пламя скользит в метре над землёй, охватывая всё на своём пути, вот добротный деревянный сруб вспыхивает как спичка, а в его окнах мелькают перекошенные от ужаса лица женщины в цветастом платке и двух мальчишек-близнецов с белоснежными волосами; вот среди падающего с неба жирного пепла виден женский обугленный скелет, одетый в не тронутый огнём розовый пеньюар. Натаха…

«Нет!» —  я вторил Сёминому крику, содрогаясь в конвульсиях. Миражи вплывали и растворялись вновь, каждый следующий ужасней предыдущего: в сотый раз переживал смерти своих родных и близких, не имея возможности им помочь. Моё тело тоже было охвачено адским огнём: я чувствовал, как лопается обожжённая плоть, покрытая волдырями. Во мне не осталось ничего человеческого, лишь звериный страх и тоска. Рассеявшийся дым позволил мне увидеть, как Кочет наконец-то выцарапывает свои глаза, а рядом Бруня методично бьётся головой о сучковатую ветку, принесённую с злополучного холма. Остальных не было видно, но крики, стоны мольбы о смерти взмывали вверх к безучастным небесам.

Прохладный шелковистый пояс пеньюара обвил мою шею, я приветствовал его, как старинного друга, ведь он хранил запах терпких духов и Наташкиного любимого лавандового мыла. В тот момент, когда мои ноги повисли в воздухе, я почувствовал себя счастливым.