Одиночество по Пятнице (окончание)
… — Ну что господа? Судя по-всему, сюда они уже больше не вернутся.
Вот так.… Опоздали, похоже…
Жандарм повернулся к высокому, худощавому человеку, лысоватому, одетому слишком тепло для поздней весны.
… — Месье Barre, если вы решите подать заявление по поводу исчезновения вашей дочери, через пару дней жду вас у себя. Хотя как мне кажется факт насилия над ней доказать будет очень сложно. Вся деревня видела, что ваша Paulette бегала за этим русским писателем словно собачка. Ну, а он, похоже, был очень терпелив и добр к ней, к вашей дочери.
Но все равно, написать заявление о пропаже Paulette это ваше право.
Месье Barre, в сомнении глянув на полицейского, неопределенно пожал плечами и, буркнув что-то неразборчиво, пошел к двери.
Настоятель церкви, светленький, аккуратненький аббат, чем-то крайне похожий на старого педераста, при виде рукописи на мгновенье застыл, словно хорошо выдрессированный охотничий пес, а после, нерешительно прихватив полисмена за пуговицу кителя, просительно зачастил.
— Разрешите господин жандарм забрать рукопись? Мне более или менее знаком русский язык.… Попытаюсь прочесть, …Тем более что здесь, похоже, есть и стихи.…А я как вы знаете, и сам иногда пописываю…
Священник почти силой вырвал рукопись из коротких, толстых пальцев полицейского и тут же, близоруко щурясь, зашелестел бумагой.
— Ну, точно, стихи…
Вроде бы даже обрадовался старик и, повернувшись к жандарму, торжественно продекламировал, закатывая глаза и растягивая гласные.
Au milieu de la foule, je suis seul,
Je suis comme un Vagabond dans un rêve.
Et des centaines de pieds sales de quelqu’un,
Sur mes talons…
— Вот видите, никакой политики… Хотя за точность перевода не ручаюсь… Поэзия это нечто очень индивидуальное, это я бы сказал…
Аббат даже привстал на носки в поисках подходящего слова, но был прерван:
— …Спасибо Святой Отец. К сожалению, мне пора… Служба.
Жандарм кивнул и направился к выходу. За ним потянулись и остальные.
Да-да… Конечно… Нужно идти… Священник перекрестился и, свернув рукопись в трубку, поспешил прочь.
***
— …Мишка! Мишка! Ты маму случайно не видел?
Бешенков в сердцах отбросил отвертку и спустился с крыши.
Упрямый флюгер опять показывал на запад, хотя жаркий, плотный юго-восточный ветер, вот уже который день, с завидный постоянством давил на Подмосковье.
— Да видел, конечно. Она пошла к председателю за свет платить…
Жировки взяла и пошла.
Семилетний сын Бешенковых, худощавый загорелый пацан в линялой майке и рваных джинсах, перебросив через плечо пару удилищ, направился к сверкающему пруду.
Он ушел, а сквозь шорох сухого осота, бесконечное стрекотанье кузнечиков и позвякивание неправильного флюгера еще долго была слышна простенькая песня про одинокого индейца.
«Это было под солнцем тропическим,
На Сандвичевых, на островах.
И про случай, про этот трагический
Не пропеть в человечьих словах.
Туль-тель-туль-тусия-ту-фиаму,
Уетсу-уаргу-уаквам.
Уки-буки, сальватики, дротики,
Эки-веки альмау ха-ха.
С головою под персик подстриженной
На высоком зеленом бугре
Жил туземец в бамбуковой хижине
С бородавкой на левой ноздре.
Туль-тель-туль-тусия-ту-фиаму,
Уетсу-уаргу-уаквам.
Уки-буки, сальватики, дротики,
Эки-веки альмау ха-ха.
Нацепивши на пятку три галстука,
По томительным, по вечерам
Уходил на свиданье он к страусам,
Так как прочих там не было дам.
Туль-тель-туль-тусия-ту-фиаму,
Уетсу-уаргу-уаквам.
Уки-буки, сальватики, дротики,
Эки-веки альмау ха-ха.
И от встреч этих нежных лирических
Там, под пальмой, на том же бугре
Родился страусенок комический
С бородавкой на левой ноздре.
Туль-тель-туль-тусия-ту-фиаму,
Уетсу-уаргу-уаквам.
Уки-буки, сальватики, дротики,
Эки-веки альмау ха-ха.
Наш туземец в безумнейшей ярости
Был финалом таким удручен.
И, боясь алиментов на старости,
Удавился на галстуке он.
Туль-тель-туль-тусия-ту-фиаму,
Уетсу-уаргу-уаквам.
Уки-буки, сальватики, дротики,
Эки-веки альмау ха-ха.
Это было под солнцем тропическим,
На Сандвичевых на островах.
И про случай про этот трагический
Не пропеть в человечьих словах.»