Одиночество по Пятнице (продолжение)
«Господи, помоги… »
— Veux confesser, mon fils? (Хотите исповедаться, сын мой?)
Старик священник сквозь округлые очки с выпуклыми стеклами внимательно посмотрел на вошедшего.
Владимир отрицательно, непонимающе мотнул головой, выдавив из себя заученную еще в школе фразу.
— I’m sorry, but I don’t understand you.
Священник, с трудом подбирая русские слова, сообщил Владимиру, что мог бы исповедать его и на родном для писателя языке, так как он сам, вернее сказать предки его, были выходцы из Украины и сбежали сюда от «притеснения кровавого царского режима». Последнюю фразу священник произнес заученно и относительно чисто.
— Терпеть не могу хохлов: неверный народец, продажный и завистливый…
Подумал Бешенков и подошел к распятью.
Иисус Христос, прибитый гвоздями к темному кресту, из-под припущенных век, смотрел на Владимира строго и укоризненно.
— Прости Господи! Прости…
В голос простонал он и кинулся прочь из костела. Быстрые шаги Бешенкова, заметались тяжелым эхом под высокими, каменными потолками.
…Вечером Владимир вдруг осознал себя сидящим в бистро, перед полупустой бутылкой водки и пепельницей полной окурков. Возле старого пианино, спиной к залу сидел горбатенький тапер и на слух подбирал что-то игривое, в стиле кантри. Бешенков с отвращением вслушивался в многократные повторения простенькой мелодии,
пил теплую водку и наливался необъяснимой, стойкой злобой.
— Да что ж вы блядь, бесталанные — то такие?
Владимир поднялся, и трудно ступая отяжелевшими ногами, подошел к инструменту.
— Битый час «Собачий вальс» онанирует…. Музыкант, ядрена вошь.
Тапер бочком, бочком и пропал за ближайшей портьерой, а Бешенков шутливо поклонился, неуверенно присел на краешек табурета, и старательно выговаривая слова, объявил:
«Шумел камыш». Слова и музыка народные… Русского народа, естественно…
Пальцы Владимира пробежались по истертой слоновой кости клавиш, пробежались от низких октав к высоким, словно проверяя инструмент на фальшь и западание клавиш и вдруг из хаоса звуков, случайных аккордов и инверсии, родилось чудо: полная слез наивная история неверной любви…
«Шумел камыш, деревья гнулись,
А ночка темная была.
Одна возлюбленная пара
Всю ночь гуляла до утра.
А поутру они вставали,
Кругом помятая трава,
Да не одна трава помята, —
Помята молодость моя.»
Он покачивался на табурете в такт музыки. Плакал пьяными слезами. Играл и пел. Пел тихо, едва ли вполголоса, но по той тишине, которой наполнился зал кафе, здесь, скорее всего никто и никогда так не пел. Но едва ли Бешенкова сейчас волновало подобное. Скорее всего, нет. Перед его глазами, возникла картинка слегка размытая радугой пьяных слез.
Картинка — кусочек родного края впитанная им еще в детстве: небольшое озерко, затерявшееся среди соснового бора, а в центре озерка островок каменистый, весь в лиловом огне цветущего Иван-чая. Утренний туман уже расплавился на солнце и лишь рваные белесые кусочки его еще остались висеть на единственной, на островке сосенке, изогнутой настолько сильно, что крона ее, темно-зеленая в синеву, наполовину утопла в неподвижной ртути озерной воды.
«Придешь домой, а дома спросят:
„Где ты гуляла, где была?“
А ты скажи: В саду гуляла,
„Домой тропинки не нашла“.
А если дома ругать будут,
То приходи опять сюда…
Она пришла: его там нету,
Его не будет никогда.
Она глаза платком закрыла
И громко плакать начала:
„Куда ж краса моя девалась?
Кому ж я счастье отдала?..“
Шумел камыш, деревья гнулись,
А ночка темная была.
Одна возлюбленная пара
Всю ночь гуляла до утра».
Владимир замолчал, дурковато хмыкнул, попытался приподняться с табурета и вдруг дощатый, как всегда идеально натертый жирной мастикой пол, подался ему навстречу и Бешенков, большой и крупный мужик, рухнул на ближайший столик.
Последнее, что чудом сумело проникнуть в его сознание, это податливая жареная рыба, размазанная ладонью по опрокинутому столу и женский истошный крик.
…Oui il est ivre du seigneur! Il est manifestement ivre…ah, ces russes… (…Да он пьян, господа! Он явно пьян…ах, эти русские…)
Из записок Владимира Бешенкова.
«Я лежал у себя дома на собственной кровати. Лежал на спине поверх одеяла. Без брюк, без рубашки. Ботинки стояли на табурете возле камина, а моя легкая куртка из светлого кожзаменителя свисала с каминной доски.
Я лежал поверх одеяла, смотрел в потолок и лениво соображал: кто и как смог довести меня до дому и кто, в конце-то концов, уложил меня в постель?
За окном что-то мелькнуло и я, пересилив приступ тошноты, повернулся набок. За стеклом шел снег. Самый настоящий, пушистый и ленивый. Первый и скорее всего последний в этом году. Положив руки на металлические отливы, как всегда пустым, ничего не выражающим взглядом, на меня смотрела Пятница. Снег лежал на ее голове и плечах. На ресницах дрожали капельки воды и если бы не снег, который, скорее всего просто-напросто растаял от ее горячего дыхания, я бы подумал, что девушка плачет…
Смешно: Пятница и плачет… Смешно… Господи, да могут ли вообще такие как она плакать?
Пятница вдруг резким движением головы стряхнула снег с волос и медленно отступая от окна, растаяла, растворилась, наконец, в снежных завихрениях… Она ушла, а я все смотрел и смотрел на падающий снег, и думал про слезы на ее ресницах».
***
… Зима для Владимира прошла незаметно. Он с равнодушием наблюдал за предрождественским оживлением, царившим в деревне. Его в какой-то мере даже раздражали и эти сплетенные из сосновых и еловых лап, венки, педантично развешанные на входных дверях, и бесконечные разноцветные гирлянды, опутавшие каждое дерево, каждый куст и каждую крышу в деревне, и показной ажиотаж в местном магазинчике.
В костел Бешенков больше не заходил.
Дева Мария, вырезанная из дерева в полный человеческий рост и размалеванная, словно потасканная блядь, в окружении пухлых херувимов вызывали у него глухую неприязнь. Мысли возникающие при взгляде на эту Божью Матерь, были далеко не религиозные. Да и в самом настоятеле храма, чувствовалось что-то отталкивающее. Впрочем, может быть, Владимир просто-напросто соскучился по ярким и звонким православным храмам с извечным золотом куполов, столь созвучным с любой погодой, с любым настроением прихожан.
Пятница приходила к Бешенкову почти каждый день.
Появляясь неожиданно в самых непредсказуемых местах, она могла часами сидеть, молча и неподвижно, после чего также молча и незаметно уходила. Владимир небезосновательно полагал, что в деревне об его отношениях с этой девушкой, чье имя он все еще даже и не знал, ходят стойкие и естественно неверные слухи, опровергнуть которые он не мог, да и не пытался.
Писалось ему не то что бы трудно, а как-то непостоянно. Иногда он ночами засиживался над старенькой пишущей машинкой (компьютер при разводе достался бывшей супруге), а иногда даже сами мысли о писательстве вызывали в нем отвращение. На столе как-то сами собой образовывалось несколько стопок бумаги. Неоконченные, без начала и конца рассказы и повести Владимир, поспешно сбрасывал на бумагу, тут же забывал про них и вспоминал о написанном лишь случайно наткнувшись на ту или иную стопку.
Иногда Пятница, присев к столу тонкими чуткими пальцами перебирала листки с набросками: казалось, сам шорох бумаги занимал убогую девушку.
Тогда, Бешенков отодвигал от себя пишущую машинку и, взяв со стола «заинтересовавшую» девушку стопку бумаги, начинал читать.
Громко. С выражением. В лицах. Нимало не переживая, что читает на русском языке.
Чтение довольно быстро надоедало девушке и ее и без того пустой взгляд становился до ужаса никаким, как будто это был взгляд не живого человека, а никчемной тряпичной куклы с вручную раскрашенной фарфоровой головкой.
В такие минуты, Владимир, отбросив рукопись в сторону и уже не обращая внимания на Пятницу, убегал к морю, к мосткам, где так здорово можно было лежать на спине и с тоской смотреть на чужое небо.
Из записок Владимира Бешенкова.
«Бесснежная зима и безликая весна закончились с богатым цветеньем старого каштана. Светло-розовое облако соцветий поплыло над моим домом, придав заброшенному саду вид законченный и совершенный. В каминной комнате с окнами на юг, днем становилось жарко до одури. Пятница, глядя на меня, сидящего за письменным столом в одних трусах, все чаще и чаще выбиралась из своего извечного белого платья и расхаживала по комнате обнаженной. В такие минуты я (что толку врать самому себе), скорее делал вид что пишу: пальцы, лежащие на клавиатуре, охватывала мелкая стойкая дрожь, мысли путались в голове, противная тяжесть опускалась вниз живота, а взглядом я невольно провожал каждое движение девушки.
Однажды вечером, когда я в очередной раз честно пытался не думать о провоцирующей наготе Пятницы, словно нарочно маячившей передо мной в зеркальном стекле напольных часов, и даже кажется, что-то там шлепал на пишущей машинке, девушка, оказавшись у меня за спиной, вдруг неожиданно взъерошила мне волосы. Легко и непринужденно… Мне даже на миг показалось что осмысленно. А еще я понял, что мне совершенно необходима женщина.
Любая.
Сейчас.
Взревев, я ринулся вон из дома. В темноте, запнувшись о чугунную Божью матерь, стоящую возле входной двери я громко матерясь и прихрамывая, побежал к морю. Тропинка, освещенная полной луной, светилась у меня под ногами. Бег мой, кстати, постепенно замедлялся. Я успокоился и на берег уже вышел не торопясь, аккуратно обходя то тут, то там торчащие из песка обломки камней».
…Волны лениво и липко шлепали по прибрежным камням. Тревожно пахло йодом, выброшенными на берег подсыхающими водорослями и переспевшими яблоками. Слева, где-то очень далеко, сквозь темно-фиолетовую ночь мерцали огоньки какого-то неизвестного Владимиру городка. Над самым морем, почти касаясь волны, покачивалось огромное, шероховатое, почти желтое ночное светило. Бешенков постоял в раздумье, прислушиваясь к шороху прибоя, не торопясь разделся и аккуратно сложив одежду на все еще теплый валун, торчащий из влажного песка, направился к воде. Первая же волна, облизав прохладой его ноги, тотчас же отступила, словно зазывая этого голого мужика вперед и вглубь, навстречу неверно-яркой лунной дорожке. Прикрыв пах ладонью, Владимир резко присел, погрузившись в воду почти по самые плечи, а потом, оттолкнувшись, поплыл вперед, дробя ладонями хрупкую лунную дорожку на отдельные блики. Иногда что-то прохладное, то ли пузырьки воздуха, то ли медузы, а может быть, и тонкие пальцы русалок пробегали по его животу, возбужденному члену и ногам, и тогда Владимир невольно, через плечо оглядывался, пытаясь понять, как далеко он отплыл от берега.
Случайно глотнув соленой морской воды, Бешенков испугался и резко повернувшись, поплыл к берегу.
На валуне, положив одежду Владимира к себе на колени, в простеньком белом платье, щедро облитая лунным светом сидела молодая женщина. Почти девушка. Необычайно красивая и желанная. Отчаянно чужая и ненужная. Пятница.
Бешенков смахнул ладонью с лица капельки морской воды и, не прикрываясь и что еще более странно: не чувствуя стыда шагнул к Пятнице.
Та, словно опытная женщина, приподнялась и через голову сдернула платье. Медленно и зазывающее.
— Какая же ты сука, Пятница…
Выдохнул Бешенков и ладонью смахнув с лица соленые капли морской воды, опустился перед девушкой на колени.
— Какая же ты блядь, Бешенков…
Владимир скрипнул зубами и, отбросив последние сомнения, опрокинул девушку на спину.
***
Из записок Владимира Бешенкова.
« …Похоже, любовью заниматься этой обиженной Богом девушке понравилось необыкновенно.
Даже боль, полученная ею при дефлорации, нимало Пятницу не обескуражила и уже в следующее ее появление в моем доме, она начала раздеваться сразу возле порога.
После каждой нашей близости меня мучили приступы совести. Я, опустошенный и усталый, поглаживал ее по обнаженным плечам или спутанным волосам и страдал необыкновенно.
Обладать не совсем здоровой девушкой было зазорно, а отказать ее грубовато-откровенным домогательствам было невозможно. Губы Пятницы, ее руки, тонкие длинные пальцы с нежной, полупрозрачной кожей на подушечках, казалось, творили невозможное: я, несмотря на свой возраст, комплекцию и довольно приличную грыжу позвоночника, умудрялся совершать то, чего не делал даже в молодые годы, будучи сильным и здоровым.
Иногда мне казалось, что Пятнице удалось где-то, быть может, в доме своего отца посмотреть фильмы для взрослых и теперь, в ее, не обремененном мыслями мозгу, в памяти ее всплывали те или иные образы.
Очень не люблю слово позы.…Хотя вполне может быть, что все эти разнообразные ласки ей нашептала женская ее сущность.
Обычно, чтобы хоть чем-то заполнить те пакостные минуты после нашей близости с Пятницей, когда тянущая пустота внизу живота и полусонная, какая-то кошачья улыбка девушки, снова и снова напоминали мне о моем моральном падении и разложении, я напевал грустную песенку про молодого сексуально неудовлетворенного индейца с бородавкой на левой ноздре, живущего неизвестно где, на острове.
Уж не знаю, что, какие ассоциации вызывала в голове девушки эта песенка, но к тому времени, когда я добирался до припева, Пятница, уже каталась по дивану в приступах смеха. Громкого. Счастливого…
„Это было под солнцем тропическим,
На Сандвичевых, на островах.
И про случай, про этот трагический
Не пропеть в человечьих словах.
Туль-тель-туль-тусия-ту-фиаму,
Уетсу-уаргу-уаквам.
Уки-буки, сальватики, дротики,
Эки-веки альмау ха-ха“…
Я пел, смотрел на счастливую Пятницу, лежащую неглиже поверх покрывала, смотрел на ее плечи, грудь и живот, влажно-поблескивающие от пота и понимал, что я в действительности ничего не понимаю ни в жизни, ни в женщинах, ни в любви»…
…Лето в этом году выдалось жарким, с частыми грозами и проливными дождями. Рододендроны, растущие вдоль каменной стены позади дома, уже отцвели и осыпались, их полинялые пожухлые лепестки вызывали в Бешенкове странное непонятное недовольство. Розы, после того, как Владимир основательно поработал над ними с секатором, взорвались огнем соцветий, багровым и ароматным.
Фасоль, еще весной посаженная вокруг старого каштана, пышно расцвела лиловыми цветами, оплела корявое дерево, сотнями лиан, переползая с корявых ветвей на качели, и на крышу дома.
Пятница, все реже и реже уходила на ночь домой и Владимир, внутренне робея, со дня на день ожидал появление в своем доме отца девушки. Но тот, как ни странно с визитом не спешил, при встречах с Бешенковым издали здоровался, снимая шляпу и кивая головой.
Из записок Владимира Бешенкова.
…«Пятница сидела возле камина и громко, с явным удовольствием грызла кусок мела. Я, попытался отобрать, вырвать из рук девушки мел, но она вдруг неожиданно проявила несвойственное ей упрямство, отскочила от меня, и злобно ощетинившись, бросила огрызок в рот. Я смотрел на переменившуюся вдруг девушку, на ее измазанные мелом губы и руки и до меня медленно, медленно и страшно, начала доходить истинная причина этого, странного на первый взгляд, происшествия.
На негнущихся ногах я приблизился к ней и, догадываясь и одновременно страшась этой своей догадки, прикоснулся к ее пока еще не изменившемуся внешне животу.
Господи! Какой ужас! Эта девушка, женщина, все еще безымянная для меня Пятница, явно слабоумная, если не сказать больше, забеременела. Забеременела от меня, подонка, случаем оказавшегося в этой деревушке.
И она, она через положенное ей время сможет воспроизвести на свет точно такого же, как и сама умственно отсталого ребенка с моими чертами. Ребенка похожего на меня, но с пустым, ничего не выражающим взглядом.
Непреодолимый приступ рвоты бросил меня на кухню и я, обхватив раковину руками, раз за разом исторгал из себя тягучую, горькую желчь.
В дверном проеме показалась фигурка Пятницы, а я, не видя ее, не желая видеть, бросился прочь из дома, прихватив топор, стоявший под раковиной.
Я бежал к морю, к своей лодке, отчетливо понимая, что тварь подобная мне не может, не имеет права продолжать существовать на этой земле»…
…Вода хлынула в лодку. Холодная, блекло-зеленоватая вода, чем-то похожая на расплавленное бутылочное стекло, быстро, смертельно быстро поднималась все выше и выше. Бешенков, словно зачарованный, смотрел на то, как она с всхлипом проникала сквозь пробоину в днище.
— Как глупо.…Как пошло и глупо… Господи прости меня, если сможешь.
Он отшвырнул в сторону ненужный уже более топор и бросил взгляд по направлению берега. Черепичная крыша и часть белой стены его домика, почти полностью утопали в лиловых соцветиях фасоли, взобравшейся по стволу старого каштана, и лишь окно с торца, чернело, на днях вымытыми стеклами.
— Черное на лиловом…
— Хмыкнул Бешенков, нарочито спокойно откидываясь к носу лодки: на твердый угловатый ком из скомканных, так никогда им и не опробованных сетей, жесткого брезента дождевика, холодной, влажной от росы цепи. Вода уже подобралась к коленям и лишь усилием воли, Владимир заставил себя смотреть куда угодно, но только не на воду. Да вот хоть на небо, мать его…
Ну, а там, высоко, высоко, в удивительно сочном, темно-голубом бездонье, плыли самые обыкновенные облака, белые и бесформенные.
И им, высоким и холодным, было очевидно глубоко наплевать, что там под ними: Россия или Нормандия? Степь с обшарпанным верблюдом и безграмотным казахом в рваной телогрейке на голое тело, или же выпуклое, полинявшее море, где в утлой плоскодонке с прорубленным дном, лежит и смотрит на них человек, до тошноты одинокий человек… Страшный в своем падении человек.
***
Неожиданно крупная птица, похоже, чайка пролетела над полузатонувшей лодкой, обдала Бешенкова горячим дерьмом и с криком понеслась к берегу, чиркая по полупрозрачной волне треугольным крылом.
— Богатым буду…
Он усмехнулся и смахнул с плеча бело- зеленую кляксу. Плоскодонка накренилась, черпанула воду кормой и Бешенков вновь увидал свой, увитый цветущей фасолью дом.
— Да что же я мудак вытворяю?!
Владимир, вдруг, словно протрезвев, судорожно схватился за мятый жестяной черпак, а ногой одновременно пытаясь заткнуть пробоину в днище.
— У меня была жена, которая не смогла подарить мне ребенка. У меня были любовницы, наверняка суки, не желающие забеременеть от меня…
А тут, тут Господь быть может дает мне последнюю возможность, последний шанс стать отцом… Да и кто сказал, что ребенок обязательно должен родиться больным, как и мать? Кто?!
Бешенков уже почти кричал, словно криком пытался разозлить самого себя, а сам в это время, рывками выгребал к берегу, лишь иногда бросая весла, что бы снова схватиться за черпак.
— Нет, Пятница, ты мне не просто ребенка, ты мне сына родишь! Красивого и умного…
Выпрыгнув из лодки на берег и рывками стаскивая, сдирая мокрые брюки, упрямо прошипел Владимир и оставляя на светлых камнях темные следы мокрых носок, побежал к дому.
Из записок Владимира Бешенкова.
… «Пятница сидела на подоконнике, обняв колени и смотрела на лиловые кляксы цветущей фасоли. Я подбежал к ней и как был мокрый и продрогший, прижался к ее теплому, родному телу.
— Ничего, ничего девочка. Мы вернемся в Россию.…У меня там, под Москвой есть домишко и земли соток шесть.…Я этот участок с домиком продать не успел… Он еще мой.…Только мой.…Ну, а теперь и твой! Проживем моя хорошая. Вот увидишь, проживем.… Нам там будет хорошо и тебе, и мне, и нашему сыну…
Я что-то еще шептал ей, глупое и беззащитно-счастливое, целуя ее шею, плечико и живот, а она, молча и безучастно, смотрела на лиловые кляксы цветущей фасоли».
……Когда с десяток местных жителей, во главе с жандармом и аббатом, ворвались в дом, их встретили лишь пыльный полумрак пустой комнаты, пронзенный лучами солнца, пробивающимися сквозь закрытые ставни окон, легкий беспорядок, какой бывает при скорых сборах и чуть ощутимый запах сладковатых женских духов.
На столе возле небольшой пишущей машинки, пожилой, страдающий излишней полнотой флик, заметил стопку бумаги, исписанную мелкими неровными строчками, придавленную тяжелыми ножницами.