Одиночество по Пятнице (начало)
Среди толпы я одинок,
Я как блуждающий во сне.
И сотни чьих-то грязных ног,
На пятки наступают мне…
Au milieu de la foule, je suis seul,
Je suis comme un Vagabond dans un rêve.
Et des centaines de pieds sales de quelqu’un,
Sur mes talons… (фр).
…Вода хлынула в лодку. Холодная, блекло-зеленоватая вода, чем-то похожая на расплавленное бутылочное стекло, быстро, смертельно быстро поднималась все выше и выше. Бешенков, словно зачарованный, смотрел на то, как она с всхлипом проникала сквозь пробоину в днище.
— Как глупо.…Как пошло и глупо… Господи прости меня, если сможешь…
***
— Eh bien, nous y sommes arrivés…J’espère que tu es content du voyage. Si tout va bien, alors vous pouvez et payer. Pour le thé, je ne demande généralement pas, mais…
(Ну вот мы и добрались… Надеюсь, ты доволен поездкой? Если все нормально, то можно и рассчитаться. На чай я обычно не прошу, но…)
Плотный, похожий одновременно и на латиноамериканца и на армянина таксист, всю дорогу о чем-то горячо и абсолютно непонятно втолковывающий Владимиру, излишне резко нажал на тормоза и машина, утонув в клубах тяжелой плотной пыли, остановилась возле небольшого, сложенного из дикого камня дома.
— Merci. — Неуверенно хмыкнул Владимир, слегка одуревший от долгой и нудной поездки и, протянув пару бумажек многозначительно умолкшему таксисту, приоткрыл дверь машины. Пыль тотчас же ворвавшаяся в салон автомобиля, отчего-то необычайно возбудила шофера и он снова зачастил, отчаянно жестикулируя, звонко шлепая своими смуглыми, пухлыми ладонями то по ляжкам, а то и по потным, покоцанным оспой щекам.
Владимир сам достал из багажника единственный свой чемодан и спиной чувствуя взгляд латиноамериканца, неуверенно направился к дому.
С обеих сторон повдоль выложенной кирпичом дорожки ведущей к дому, росли высокие взлохмаченные кусты роз. Темно-красные, сейчас, в легких вечерних сумерках они казались почти черными.
Возле крыльца стояла чугунная Дева Мария в половину человеческого роста, с умиленно прижатыми к груди руками. Кое-где, на щеках и руках ноздреватый чугун пошел в ржавчину: от чего казалось, что Дева Мария плачет кровавыми слезами.
Небольшой дом, похоже, врос в землю под весом тяжелой черепичной крыши. И высокие, массивные двери и тяжелые оконные рамы, прежний хозяин, похоже, соорудил из искусственно состаренного, шероховатого дерева, темно-серого, как старое серебро. Хотя вполне могло быть, что подобное, случилось лишь благодаря совместным усилиям природных факторов: соленому ветру, дующему с океана, солнцу, дождю ну и пожалуй, прожорливым личинкам жука-короеда.
Владимир отставил чемодан и подушечками пальцев тихонько прошелся по шершавым доскам двери.
На миг ему показалось, что пальцы уловили чуть осязаемую дрожь дерева: как будто дом приветствовал своего нового владельца. Но вполне возможно Владимиру этого просто очень хотелось.
Над дверью, на толстом, граненом, кованом гвозде, вбитом в дверную коробку, висело два ключа, нанизанных на гнутое, тронутое зеленой ярью, бронзовое кольцо.
— Добро пожаловать, господин Бешенков.
Выдохнул Владимир и с силой крутанул ключом в замочной скважине. Замок податливо щелкнул и Бешенков, мгновенье, задержавшись на пороге, вошел в пыльную, сумрачную тишину дома. Последнего, скорее всего дома в его жизни. В жизни немолодого уже русского мужика далеко немодного писателя, невесть, зачем приехавшего в Нормандию.
…Утром, когда свет из окна, почти осязаемый в пыльном мраке, наконец-то достиг кровати, без толики смущенья осветив и сброшенное на пол стеганое одеяло и скомканную простыню, Бешенков, уже успевший ополоснуться сидел неглиже перед не растопленным камином, на небольшом стульчике без спинки и откровенно наслаждаясь, курил, выпуская струю дыма в прокопченную топку.
Дом ему определенно понравился. Понравился, несмотря на глубокие трещины в углах и под потолком, допотопную газовую колонку в ванной, чуть теплую, отдающую металлом воду из гнутого крана и оклеенный пивными этикетками холодильник, несуразно огромный, урчащий (как выяснилось впоследствии) настолько громко, что не спасала даже плотно закрытая на кухню дверь.
Сейчас, когда в комнате становилось все светлее и светлее, Владимир с удивлением и удовольствием рассматривал свое новое жилище, радостно находя в нем то, чего не успел увидеть и осознать накануне вечером.
Вот через неплотно прикрытую дверь видна большая чугунная ванна с литыми львиными лапами вместо ножек и сеткой кракелюр по молочно-белой эмали.
А вот, рядом с камином, стоят напольные часы фирмы «Kieninger», в высоком, орехового дерева корпусе.
Ключ от часов валяется на пыльной каминной доске, но Бешенков даже не приподнялся что бы завести старинный механизм.
Скорее всего, Владимир подсознательно опасался того, что часы свое давно уже отходили и этим пусть и пустяшным фактом могли хоть на толику, но омрачить сегодняшнее приподнятое настроение новосела.
Но особую радость доставил ему камин, простенький, аккуратно сложенный из тщательно подогнанного дикого камня мышиного цвета, с толстой грубо обработанной каминной доской и конвекционным кожухом листовой меди.
Рядом с камином в небольшой нише, притулилась плетеная корзина, полная крупных кусков каменного угля и изрубленных в щепу досок от ящика для розжига. Мягкая лохматая пыль поверх черных сколов угля умилили Владимира.
Ярко освещенный солнцем горшок с крышкой, стоящий под деревянной кроватью, в изголовье. Самая что ни на есть ночная ваза: эмалированная, с крутой ручкой и крышкой в мелкий голубой цветочек.
Радостно (с всхрапом) вздохнув, Владимир поднялся и подался на кухню. Над холодильником висел старый отрывной календарь, с пожелтевшими и выгоревшими страницами.
vendredi. 2003. Avril
— Как странно: опять пятница… Что за никчемный фатализм? Купчую заключил в пятницу. Вчера была пятница. Развод получил и то в пятницу.…Да…
Не переставая удивляться странному совпадению, он обвел взглядом кухню, распахнутый пустой и отключенный холодильник и, не обнаружив ничего хоть отдаленно напоминающее съестное, кроме пакетика с какой-то мерзостью для кормления кошек, вернулся обратно в комнату, к стулу, на с котором валялось скомканное нижнее белье, майка и трусы.
— Вот же капиталисты… Прожорливые словно моль. Даже горчицы и той не оставили.…
Бешенков причесался перед напольными часами, где в стекле мог видеть свое урезанное отражение в полный рост и направился в магазин.
Деревушка расположилась на довольно крутом берегу моря. Тут и там, словно нарочно разбросанные по коротко стриженым газонам, торчали огромные валуны розовато-серого гранита. Местные жители, проложив вокруг них небольшие засыпанные крупным песком дорожки, расставив выкрашенные белой краской скамеечки, умудрились связать эти глыбы со своими небольшими, чаще двухэтажными домиками, в своеобразный, оригинальный ансамбль.
На самой вершине холма, в окружении забора из кованных витых прутьев возвышался католический собор, хотя и небольшой, но вызывающе красивый. Темные, крытые листовым свинцом крыши его, удачно сочетались с белыми стенами и лохматыми кронами высоких, тронутых первой осенней желтизной конских каштанов.
Рядом с костелом, на противоположной стороне маленькой площади, в небольшом, нарядном, двухэтажном домике, плотно увитым виноградной лозой, Бешенков обнаружил магазинчик под аккуратной вывеской «la coucou de Rennes».
Белые стены. Стеллажи и полки. Товары, товары, товары…
Впрочем, подобным изобилием сегодня уже трудно удивить, кого бы то ни было прибывшего из России: по крайней мере, в Москве, Владимир видел магазины гораздо роскошнее.
В небольшой часовой мастерской, у старого, доброжелательного и говорливого еврея, в смешной маленькой, черной шапочке, Бешенков заказал бронзовую отполированную, словно зеркало табличку с витиеватой надписью на русском и французском языках.
Владимир Бешенков. Литератор. Стучать три раза.
Vladimir Bechenkoff. L’homme de lettres. Frapper trois fois.
Возвращаясь, домой, с набитыми пакетами, он, разглядывая добротные, аккуратные дома с большими окнами и ярко-оранжевой черепицей, откровенно недоумевал, почему на его Родине, в огромной и богатой стране, деревни в основном неухоженные и заброшенные, с покосившимися избами и точно такими же заборами, с палисадниками заросшими крапивой и полынью, одним видом своим способные вызвать тоску и глухую обиду за Родину?
Почему нынешние русские старики и старухи, в сорок пятом году, на своих плечах принесшие в Европу победу от истеричного завоевателя, сейчас вынуждены жить многократно хуже, чем их погодки в этой самой, благоденствующей Европе?
— Вот же дерьмо!
Сплюнул раздосадованный Бешенков и, хлобыстнув дверью, вошел в дом.
Разложив продукты по полкам холодильника, он несколько успокоился и искренне забавляясь, прикрутил к входной двери бронзовую табличку. Полюбовавшись ею какое-то время, Владимир вернулся в дом. Готовить завтрак.
Из записок Владимира Бешенкова.
«За распахнутым окном явственно моросил дождь, мелкий и нудный, и какой-то до отчаянности русский. Легкие шторы колыхались чуть ощутимым сквознячком и сквозь них, словно сквозь сухие еще переводные картинки, я вдруг заметил, силуэт женщины сидящей на подоконнике. Нет, нет, не заметил, а скорее почувствовал ее присутствие, почувствовал по чуть слышному дыханию, по еле уловимому запаху женского тела, столь несовместимому с запахом дождя, по вмиг пропавшему чувству одиночества. Я поднялся и отчего-то тихонько, разве что не на цыпочках подошел к окну. На подоконнике, обняв колени руками и в самом деле сидела молодая женщина, вернее девушка, в длинном, полупрозрачном, словно белое матовое стекло, платье. Сидела в неловкой, какой-то нервной позе. Длинная породистая шейка, чуть заметно бьется тонкая жилка возле ушка, с простенькой сережкой с дымчатым хрусталиком в обрамлении серебряной проволочки. Прямой нос, капельки дождя на щеке и над губой и пепельные, коротко обрезанные волосы.
— Ну и нравы у этих аборигенок…
Подумал я, закурил и присев на стул стоящий в углу уже более внимательно посмотрел на таинственную гостью.
Табачный дым нехотя и лениво поплыл в распахнутое окно, огибая девушку, но это казалось нимало ее не беспокоило.
Неожиданно она встрепенулась и все также, не обращая на меня внимания, спрыгнула с подоконника.
Шорох мокрой травы под ее шагами переплелся с шорохом дождя и я вновь остался один на один со своим одиночеством.
Уже минут через пять я искренне сомневался в том, что женщина эта, женщина в белом полупрозрачном платье мне не привиделась.…
Я подошел к окну и провел пальцем по подоконнику. Там, где совсем недавно сидела она, незнакомка в полупрозрачном платье, подоконник был влажен от мельчайших капелек дождя»…
…Дни протекали за днями в череде постоянных, по большей мере приятных открытий.
В доме, под кухней, Владимир обнаружил просторный и хорошо оборудованный подвал. Небольшая крутая лестница вела в сухое помещение, где кроме верстака, набора инструмента развешанного по стене над ним, двух поломанных газонокосилок и лодочного мотора, нашлась и стиральная машинка, хоть и обшарпанная, но подключенная и в рабочем состоянии.
С потолка свисали цепи с крюками на концах. На одной из них висел, покачиваясь копченый, покрытый чем-то белым свиной окорок, жесткий как подметка, но умопомрачительно пахнувший ольховым дымком, перцем и еще какими-то специями.
Бешенков не утерпел, поднялся на кухню за ножом и, вернувшись в подвал, торопливо отпилил кусок розоватого, необычайно вкусного мяса. Позади дома под огромным каштаном, день и ночь, с тихим кладбищенским скрипом покачивались качели, некогда покрашенные белой краской.
От дома к берегу, огибая большие валуны, округлые и замшелые, плотно утоптанная тропинка, круто уходящая вниз, вела к побережью, где возле небольших мостков, на берегу, днищем вверх лежала плоскодонка. От лодки, через уключины вёсел, лежащих рядом с плоскодонкой, к шершавому стволу старой ивы змеилась тонкая цепочка.
Владимир, присев на корточки перед лодкой, с трудом прочитал полинявшую неаккуратно, через трафарет сделанную надпись, «La mouette bleue.»
— Да ты паря к тому же еще и кораблевладелец.
Бешенков (иронично оглядывая упомянутый в купчей «собственный причал») рассмеялся и в эту минуту вновь увидел ее, ту самую, незнакомку, что сидя на подоконнике его дома, слушала дождь.
Из записок Владимира Бешенкова.
«Она стояла по колено в воде и смотрела на закат. Ее фигурка, во все том же длинном белом, полупрозрачном платье, мокром и тяжелом снизу, на фоне пунцово-вишневого неба казалось плоской, словно вырезанной из темной, почти черной бумаги. Я взошел на мостик, несколько минут потоптался на влажных досках, что-то там в своей голове прорепетировал, пытаясь составить более или менее внятную фразу на французском, но передумал и круто повернувшись, пошел домой. У меня за спиной ленивые волны хлюпали о доски под мостками, хлюпали громко и гулко, почти заглушая грустный, русалочий смех».
…Осень быстро переползла в зиму. Впрочем, зимой эти относительно теплые дни назвать было трудно. Бешенков в одиночестве бродил по обрывистым берегам, иногда рыбачил, чаще всего неудачно, а иногда напротив, приодевшись, шел в единственное в этой деревушке бистро и весь вечер пил кофе или пиво. Впрочем, последнее относительно редко: с пива Владимир очень быстро и тяжело пьянел.
Он с удовольствием поглядывал на главную улицу деревни, хорошо видимую через большое, во всю стену окно бистро, кивком головы, здоровался с незнакомыми людьми и с разрешения хозяина курил одну за другой…
… …—C’est bizarre ce russe......J’ai acheté la plus mauvaise maison du village et il semble l’aimer…
(— Какой странный этот русский......Купил самый плохой дом в деревне и, кажется, ему это нравится…).
Бешенков чувствовал, что говорят о нем, но странное дело: его это нимало не беспокоило. Скорее, наоборот: в своем незнании языка он находил нечто забавное: все разговоры, слова и фразы слышимые Владимиром в этом довольно популярном здешнем заведении, казались ему безликим фоном, нечто сродни чуть слышному звуку волны, в тихую погоду.
Он уходил из бистро, когда уже над деревней опускались чернильные сумерки и слыша за спиной торопливый, громкий, женский шепот официантки.
— …On dit qu’il est écrivain…Bel homme…C’est sa barbe qui vieillit…Bien qu’il ait de bons yeux…Pourquoi est-il venu ici? Tu comprendras ces russes? Une nation étrange.
(…Говорят, что он писатель… Красивый мужчина… Это борода, . Хотя глаза у него хорошие… Почему он приехал сюда? Да разве поймешь этих русских? Странная нация.)
Он был благодарен здешним жителям, которые, несмотря на свою чрезмерную жизнерадостность, шумную болтливость, в душу к нему с расспросами и что еще хуже с советами и наставлениями не лезли. При этом Владимир наивно забывал, что нормандцы русского языка не понимают, впрочем, как и он, Бешенков, французского.
Единственное, что стало напрягать в последнее время Бешенкова, так это постоянное присутствие странной молчуньи в белом платье.
Где бы он ни был, куда бы ни шел в столь радостном и желанном для него одиночестве — всегда где-то рядом, была и она, следовавшая за ним как молчаливая далекая тень. Иногда Владимиру казалось, что эта женщина, ночами, когда он спит, лежит рядом.
Он, даже, посмеиваясь над самим собой, как-то под утро, обнюхал подушку, пытаясь обнаружить запах ее волос, но нет, не случилось. К тому же такое было практически невозможным: он, спавший обычно очень беспокойно и, сразу бы почувствовал ее присутствие.
Первое время ему льстило внимание этой красивой и молодой француженки. Но иногда, поймав на себе взгляд ее темно-карих, блестящих, словно облизанная жженая карамель, глаз, Владимир с содроганьем замечал в их необычайной красоте полное отсутствие осмысленности.
Отгоняя от себя очевидное, он пытался первое время с ней разговаривать, при помощи русско-французского разговорника спрашивать ее о простейших бытовых мелочах, но вскоре, чувствуя полную безнадежность и бесполезность подобных потуг, отказался от них. Впрочем, иногда, в забытьи он мог часами говорить с ней. Говорить о чем угодно, естественно на русском языке и естественно не дожидаясь ответа…
Как-то зимой, когда Бешенков сгребал опавшие осенние листья в кучи, а каштаны, обнаруженные под листвой, собирал в большое жестяное ведро, он назвал ее, в это время качавшуюся на качелях: Пятницей, подразумевая себя надо полагать Робинзоном.
Одиноким Робинзоном, волею судьбы попавший в радостный и беспечный мир, на остров радостных и беспечных людей. С тех пор, с этого самого зимнего вечера, насквозь пропитанного запахом сожженных осенних листьев и печальным скрипом качелей, эта девушка стала для него Пятницей: тонкой, безмолвной и безответной нитью, связывающей его со всем остальным человечеством. Нитью впрочем, тонкой и не долговечной, словно паутинка бабьего лета.
Из записок Владимира Бешенкова.
«На большой сковороде я поджарил каштаны с солью и подсолнечным маслом. Не знаю, быть может, их готовят как-то иначе, но в свое время в Москве я жарил каштаны именно так: с маслом и солью.
Пятница сидела на полу возле камина, ела уже поостывшие каштаны и бросала шелуху в огонь.
Я же расположившись напротив нее, в плетеном из лозы кресле-качалке, говорил о чем-то пустяшном и отчаянно старался не смотреть на девушку. Хотя стоит ли врать самому себе? Ведь уже давно, я в точности знал, что ходит она без нижнего белья и если допустим платье ее, ей покажется грязным, девушка тут же снимет его и совершенно не стесняясь моего присутствия, простирает.
Фигура Пятницы, мне казалось совершенством.
Изгибы рук, плеч, по-девичьи твердая грудь с темными сосками, упругий плоский живот, сильные, красивые ноги и темные волосы в паху: казалось все это, уже давно должно было разрушить все мои устои и сомнения. Но лишь один только взгляд, мимолетный случайный взгляд, брошенный на девушку и все: все что ты видел до этого тут же забывается.
Напрочь!
Остаются лишь ее глаза: бездумные, пустые и равнодушные, те, что отрезвляли меня лучше ледяной воды.
Желать такую, все равно, что желать малолетнего ребенка.
— Господи! Не допусти! Не дай мне упасть в эту яму! Я не хочу, я не желаю, я не могу… Господи, надеюсь, ты есть?!
…Вчера под вечер, зашел в местный костел. Что, какой черт меня, пусть и не ахти какого верующего, но все ж таки понес сюда, я, наверное и сам себе не смог бы объяснить. Но тем ни менее я здесь. В храме…