Спаниель

Артур Николаевич Гринвальд любил собак. Души не чаял в своём спаниеле по кличке Харуки. Собака оправдывала «сияющее» имя: шерсть цвета «кофе с молоком» отливала на солнце сусальным золотом. Светлая манишка придавала благородства, волнистые локоны на ушах добавляли сходства с париками знатных лордов позапрошлого века.

Умные печальные глаза этой породы Артур Николаевич увидел в телевизоре, где рассказывали о служебных собаках в аэропорту.

− Незавидная участь! Ходить и нюхать чемоданы, и хорошо, если с колбасой. А то ведь короток их век там... Но что я могу сделать? − Могу спасти хотя бы одну собаку! — решил для себя Артур Гринвальд, сорокалетний контролёр московского метрополитена, и взял «брошенку» из приюта.

Днём Артур ходил на службу, проверяя металлодетектором рюкзаки и сумки пассажиров. В зависимости от смены, спаниеля выгуливал рано утром или поздно вечером. Жизнь текла тихо и мирно. Детей Артур Николаевич не завёл, женщин в дом не водил, на выходных ездил в собачий приют выгуливать других бездомных животных, по вечерам читал книги и смотрел передачи по кабельному ТВ.

Иногда спаниелю Харуки приходилось ждать хозяина до утра: в некоторые дни смена Артура Николаевича совпадала со сменой билетного кассира Любочки Перемыкиной. Женщина она была мягкая, послушная, замуж не просилась, накрывала стол в своей квартире на Юго-Западной, и расставалась утром как в последний раз. Харуки всё понимал, прощал хозяину нечастые отлучки. Любочка не питала излишних надежд, Артур ей их не подавал. 

Так бы всё и продолжалось до самой пенсии, а может, и дальше, но случилась мировая пандемия, будь она не ладна и трижды не к вечеру помянута. По приказу начальства контролёр Гринвальд сделал прививку, и был уверен, что зараза не пристанет. Но она пристала в виде щекотания в носу, небольшого перегрева тела и странного побочного эффекта: отсутствия вкуса и нюха. Ненавистный запах рыбьего жира, который он давал своему любимцу Харуки, вдруг перестал доставлять неприятные эмоции. Жир как жир. Никакого запаха.

Но вместе с хорошим побочным эффектом пришёл и плохой: вся еда, которую готовил себе Артур Николаевич, тоже была без вкуса и запаха. Его любимые отбивные с пастой в соусе «бешамель», которые Артур готовил по вечерам, уже не радовали. Даже лёгкий французский пирог с яблоками в корице, испечённый Любочкой Перемыкиной, не смог бы порадовать гостя своим пряным запахом.

Две недели карантина Артуру скрашивал Харуки: с ним разрешалось выйти на прогулку. Вокруг еще замёрзших прудов уже стали набухать почки широколистных клёнов, тающая на пригорках земля источала приятные чернозёмные флюиды, но Гринвальд их не улавливал. Как человек любознательный, Артур Николаевич задал вопрос Яндексу:

− Что находится в носу?

Яндекс думал недолго и выдал три миллиона ссылок.

Артур не стал читать все, ограничился пазухами, решётчатым лабиринтом, клиновидной костью. Особое внимание привлёк маленький вомероназальный орган, который у некоторых людей остаётся с эмбриональных времён. Две малюсенькие фасолинки, симметрично расположенные внутри носа, могут добавлять ароматности, например, не очень зрелой клубнике, а женский парфюм при сохранном вомеро кажется ещё более притягательным.

Духи, которыми обильно пользовалась Любаша Перемыкина, были какими-то уж очень резкими. Но сказать об этом даме сердца Артур не решался, молча терпя мучения очень близких встреч. Ему даже захотелось проверить — может быть сейчас, в период полного отсутствия вкуса и запаха, сногсшибающий Любочкин аромат прорвёт эту блокаду безвкусия и аносмии? Это новое слово «аносмия» Артур тоже вычитал в Яндексе. Однако карантин предписывал сторониться любых связей — даже таких приличных, как у Артура. И он всесторонне мужественно терпел.

Через неделю вдруг стали пробиваться первые запахи. Об этом дал знать спаниель, за которым Артур аккуратно подбирал в пакетик волшебные комочки на тающем снегу. Никогда так не радовался простым собачьим делам его хозяин! Он даже расцеловал золотистого кобеля в его прекрасные отвислые уши:

− Золотой мой собакен! Как же я люблю тебя, моё солнце! Ты видишь, что творится! Я снова нюхаю! И может быть, вернётся вкус...

Харуки благородно промолчал, но в его всегда грустных глазах промелькнуло что-то вроде сочувствия к странному поведению хозяина. Кто их поймёт, этих двуногих?

Первую смену после карантина Артур Гринвальд отстоял с трудом: хотелось есть, хотелось пить, хотелось нюхать и вкушать. А кроме всего, на Артура Николаевича навалилось вдруг обилие людских запахов, никогда прежде не проявлявшихся с такой мощью. Вот прошла сырокопченая колбаса, в сумке. А вот — сыр, белый с плесенью, в тряпичной авоське. Бабулька с утра корвалол приняла, жалко стареньких. Хлебные запахи особенно будоражили носовые рецепторы: Артур любил свежеиспеченный хлеб, и если кто-то голодный тайком на улице отломил кусочек батона, то мимо носа контролера эта информация пройти не могла.

Но настоящей какофонией стали для Гринвальда запахи парфюма. Утренняя порция только что нанесённых духов, дезодорантов, лаков и спреев, туалетной воды, шампуня и мыла обрушивалась на контролёра нескончаемым потоком спешащих по делам людей. Глядя на своих напарников по метро «Проспект Вернадского», Артур Николаевич понимал, что только его нос улавливает миллиарды оттенков. Для всех остальных всё осталось по-прежнему. И для Любочки с её пирогами и булочками. Артуру даже показалось, что уже не сможет безропотно вдыхать штурмовой натиск духов «Цветы любви», которые по просьбе Любаши он дарил ей каждое Восьмое марта, и в начале сентября ещё, когда флакон становился кристально чист.

Гринвальд мучительно подбирал выражения, которые хотел бы сказать своей пассии в связи с водопадом «цветов любви».

− Любочка, понимаешь, я тонко чувствую... Не знаю, как сказать, у меня обострился нос, я теперь не то, что давешний, я теперь немножко Зюскинд, я теперь как спаниель Харуки. Все запахи во мне сошлись в один поток, как Арагви талою весной...

Мысли проносились табуном в воображении Гринвальда, но высказать Любаше напрямую Артур Николаевич, знаток русской классической поэзии и современных зарубежных писателей, не решился бы никогда. Слишком хороши булочки у Любы Перемыкиной. И снова он безропотно пошёл 8 марта в «Библиотеку ароматов», как гласила рекламная вывеска на сетевом магазине косметических и прочих средств.

Вступив на территорию всепоглощающей страсти, Артур Николаевич в первую минуту даже зажмурился. Внутренности его носа вдруг разделились на тысячи отсеков, как будто каждый аромат занял свое место на полке вместо книг в настоящей библиотеке. Пряные, ориентальные, океанические, папоротниковые, фруктовые, древесные, цитрусовые... Атмосфера после ливня, имбирь в чае, горный воздух, цветущая долина, свежескошенная трава... Перец, гвоздика, кардамон...

Все эти названия он не знал, но помогли разобраться консультанты: перед Восьмым марта они особенно учтивы и точно знают, что нужно любимой женщине такого обаятельного мужчины. Про «любимую» Артур Николаевич не стал перечить, хотя внутренне был категорически не согласен. Вот Харуки своего он безусловно любил. И пёс отвечал ему безусловной взаимностью.

Перетерпев 8 марта, Гринвальд вышел на работу. И тут нестройный хор утренних духов и туалетных вод вдруг приобрёл поистине симфоническое звучание. Контролёр стал различать все нюансы, все ноты, о которых ему рассказали в магазине.

Вот прошёл Кензо. Ноты риса, франжипани, мускус, ваниль, ладан. Ланвин — персик, амбра, китайский асмантус. Том Форд — жасмин, перуанский бальзам, ликёр, вишня, бензоин. Дольче Габбана (лайт блю) − колокольчик, яблоко и роза... Смена за сменой у вертушки проходили в каком-то нескончаемом квесте.

Но однажды утром случилось непредвиденное. В стройные ряды отсортированных и упорядоченных ароматов ворвался неизвестный, хаотичный, непредсказуемый парфюм. Этот шлейф в начале десятого пронесла мимо охранника молодая женщина, в светлом пальто и сапогах на каблучках. Среди пуховиков и ботинок на любую ногу элегантный образ смотрелся вызывающе красиво. У Гринвальда защемило в груди, а в голове нарисовалась безудержная фантазия.

− Шанель... Без сомнения, Шанель! Причем её лёгкий вариант, «Коко». Но почему в нём такие тяжёлые примеси? Откуда здесь сандал и кедр? Какой волшебный мир, какая глубина проникновения! — говорил он вечером своему лучшему другу, спаниелю Харуки. К Любочке, несмотря на совпадающие смены, он в тот вечер не пошёл.

Назавтра в 9.12 вместе с порывом ветра от распахнувшейся двери метро в нос Артура Гринвальда опять ворвалась смесь ароматов, искушающая мозг. Артур Николаевич был смущён и озадачен. Перед ним открывался новый мир, в котором он видел смену декораций, перестановку в его библиотеке. И может быть, вместо надоевшего пирога с яблоками наконец-то ему подадут воздушное безе с ягодками по сезону?

Загадка должна быть разгадана любой ценой! Он проследил направление поезда, в первый вагон которого села незнакомка. По красной ветке состав рванулся в центр.

На следующий день у Гринвальда случился выходной. В девять он перекинулся парой слов с коллегами на посту, сказав, что едет к родственнику в Ховрино. В 9.12 он заметил особу, взволновавшую его непредсказуемым запахом, и непринужденно вошел вслед за ней в головной вагон. Девушка вышла на станции «Воробьёвы горы», спустилась по лестнице, и скрылась в дверях Национального Олимпийского комитета.

− Время работы с 9.30 до 17.00 по пятницам, как сегодня. Вот и отлично. Осталось найти прокат велосипедов и дождаться её с работы, − у героя Любочкиного романа созрел грандиозный план, как выведать заветную формулу пленительного запаха.

Ровно в семнадцать ноль ноль Артур Николаевич занял наблюдательную позицию чуть в стороне от главного входа в НОК. Руки крепко сжимали руль, траектория была выверена заранее. Как только молодая женщина вышла из здания, Гринвальд крутнул колёса и медленно проехал вперед незнакомки. Ему не пришлось притворяться неумёхой: нога сама нечаянно скользнула с педали, велосипед потерял баланс, Артур Николаевич нелепо распростёр свои руки и ноги прямо перед девушкой.

− Что с вами? Вы ушиблись, вам нужна помощь? — прекрасная незнакомка наклонилась к Гринвальду. Облако невероятной чистоты и свежести, восточной страсти и русской проникновенности достигли вомероназального органа Артура и возбудили в нем бескомпромиссную смелость и решительность.

− Да! Мне нужна помощь. Мне нужна именно ваша помощь! Я безмерно очарован вами, ваш аромат сводит меня с ума и что вы делаете сегодня вечером? — Артур Николаевич сам поднялся с асфальта и смотрел на девушку, как смотрят на Мадонну Боттичелли.

Прекрасная незнакомка рассмеялась, смущённо отводя от лица русую прядь волос, сбившуюся при наклоне к пострадавшему, и сказала:

− У меня свадьба через неделю. Вы опоздали, молодой человек!

− О, боги! Вы разрушили мои надежды! Задули огонёк моей мечты! — сцепив руки и вытянув их над поверженным велосипедом, с пафосом продекламировал стихи-экспромт незадачливый любитель поэзии. И продолжил:

− Но скажите мне, пожалуйста! Разгадайте загадку! У вас «Коко-Шанель», ведь так? Но почему же в ней горькие ноты, этот сандаловый налёт, откуда, я в смятении и сомнении, помогите!

− Да вы знаток! — удивилась девушка. − Приятно встретить мужчину, тонко разбирающегося в ароматах. И вы угадали. Это лёгкая Шанель. А горечи ей придает «Красная дверь» от Элизабет Арден. Я совсем непредусмотрительно попробовала эти духи у подруги. Всего несколько капель, совсем чуть-чуть нанесла! И вот уже неделю не могу избавиться от назойливого шлейфа. Кому-то эти духи, быть может, нравятся, но не мне. И вот сошлись две прекрасные женщины на моей шее: Арден и Шанель. Теперь жду, кто кого победит. Но, простите, мне нужно идти, жених пригласил вместе поужинать.

И девушка ушла к метро.

Артур Гринвальд сдал велосипед в прокат и поехал домой. Сегодня вечером его ждала прогулка со спаниелем Харуки, а завтра — мягкие булочки у Любы Перемыкиной.