Волчица

Говорят, в ночь, когда помирал старый Хукка, волки выли так, что честной люд из окрестных сел боялся даже в окошки выглядывать. Впрочем, много чего говорят. И что дочку лесному отшельнику принесла дикая волчица. И что избушку свою на болоте он не строил, а вырастил из соснового пня, будто гриб-поганку. Разве ж можно всему верить?

Ратко и не верил. Он шел через лес уже третий день, а пока не видал ничего страшнее старых волчьих следов, да клочьев серой линялой шерсти на колючих ветвях ежевики. А еще он издали заприметил могучую сосну, чья тяжелая крона нависала над лиственными собратьями темной тучей и долго пробирался сквозь заросли корявых берез да низкорослых кленов пока старец-древо не предстал перед ним в полный рост.

Наверное, сам лес был моложе этой сосны, но не возраст исполина и не его размеры заставили сердце Ратко биться чаще. Почти у самой макушки, так высоко, что разве только птица или кошка лесная туда взобраться могли бы, на голом, похожем на кость, суку висел рушник. Тонкая тесьма врезалась в мертвую древесину. Вышитое красными нитями полотно трепетало на ветру, но Ратко сразу угадал узор – Матерь Спутанных Дорог. Понял – рядом уже.

Лес притих, будто затаился. Только быстрый ручей весело журчал, пробираясь меж сосновых корней. Ратко обошел необъятный ствол по кругу, проверяя, не найдется ли еще чего необычного, потом скинул с плеча налучье с колчаном и устало припал к ручью на одно колено. Склонился, бережно придерживая висящий на шее мешочек с просом, зачерпнул ладонью студеной воды, но до рта так и не донес – заметил боковым зрением, как неслышно шевельнулись заросли осоки на другом берегу, почувствовал на себе пытливый взгляд.

В воде на миг показалась седая волчья морда – блеснули янтарные угольки глаз – и тут же отражение пошло рябью.

            Рука сама потянулась к луку, хотя и понимал Ратко, что не успеет даже тетиву накинуть, коли зверь решит броситься. Не бросился. Осока пошла волнами, сверкнул на солнце серебристый мех, и низкая серая тень скрылась в мелкой березовой поросли, будто растворилась меж тонких стволов.

Лес снова ожил, зашептались могучие кроны, зазвенели птичьи голоса, но Ратко еще долго смотрел вслед ускользнувшему хищнику – не вернется ли? А потом все-таки надел тетиву на лук.

 

            Когда солнце пошло на закат лес начал понемногу редеть. Почва стала упругой и кочковатой, воздух – сырым и липким. Ноги утопали в буром мху. Следы охотничьих сапог, быстро темнели, наполняясь вонючей жижей. А потом деревья разомкнулись, и перед Ратко простерлось зловонное черное болото, посреди которого, в окружении гнилых коряг торчал одинокий сруб.

            В закатных сумерках изба эта и впрямь напоминала большой бледный гриб, изрытый червоточинами мха. Только держалась она не на одном сосновом пне, а сразу на четырех, торчащих по углам, словно огромные птичьи лапы.

            «Ну, вот и дорожке моей конец», - невесело подумал Ратко, попробовал ногой топь, выискивая кочку потверже, не удержался и ухнул в трясину по колено. Тут же шарахнулся назад, угодившим в силок зайцем, но болото не торопилось отпускать его. Впереди гулко вспучился огромный бурый пузырь и ноги потеряли опору. Топь крепкой хваткой сдавила бедра.

            Раздумывать было некогда. Ратко сдернул с плеча лук и вогнал его в зыбкую сплавину, точно слегу, навалился всей тяжестью. Жалобно затрещали березовые «плечи» и болото хищно чавкнуло, выплевывая непокорную жертву. В сапогах захлюпала жидкая грязь. Обломки верного лука скрылись под бурой тиной.

– Чужаку не найти здесь гати, – голос прозвучал, казалось, над самым плечом – девичий, но не робкий. Холодная сталь прозвенела в том голосе.

            Не успев еще отдышаться, Ратко в один прыжок развернулся, выхватывая из-за пояса нож, но за спиной никого не оказалось. Потоптался на месте, поводя острием из стороны в сторону, всматриваясь в сумеречную мглу, скоро оплетавшую стволы деревьев, потребовал негромко:

– Покажись…

– Аль боишься? - она сидела на гнилом бревне, под сводом раскидистых ольховых ветвей, шагах в десяти поодаль. Сначала Ратко разглядел только силуэт, будто соткавшийся прямо из вязких теней, но все равно укорил себя – как мог сразу не заметить?

– Как не бояться, коли сам лес испокон Волчьим звался… - ответил он уклончиво.

– Али я на волка похожа? – дева поднялась и вышла ему навстречу.

Она была невысока, узка в плечах и тонка в поясе. Простая холщовая рубаха обвивала поджарое тело, оставляя не прикрытыми острые коленки. Короткие и неровные, словно собственной рукой обрезанные волосы схвачены на лбу ремешком. Странные волосы – ни темные, ни светлые, цвета волчьей шкуры. А глаза, слишком большие, на худом, скуластом лице, казались кусочками янтаря.

Ратко невольно попятился, от блеска этих глаз, глянул на запад – багряное солнце уже скрылось за стеной могучих деревьев, не могло это быть игрой его лучей – но тут же взял себя в руки.

– На волка может и непохожа… Так и то верно – не зверя бойся в лесу, а незнакомого человека…

– Так я и не человек, - игриво рассмеялась девица, - или не знал к кому шел, а, душегуб? Не слыхал, что люди обо мне сказывают?

Она сделала еще один шаг, но Ратко больше не отступил, толи гордость взыграла, толи вовремя опомнился, что болото позади.

– Много чего наслушался от старух в селищах окрестных, да только я не тать какая, и не изверг – ни кошеля, ни жизни чужой не забирал…

– А коли так, чего от тебя смертью за версту разит? – она подошла еще ближе и хищно, совсем по-волчьи, наморщила нос, - дымом воняешь… Просо с собой притащил – уж не за криксу ли болотную меня принимаешь? И железо…

            Дева брезгливо покосилась на нож, лезвие которого теперь едва не касалось ее груди. Ладонь, сжимавшая рукоятку, тут же вспотела, пальцы дрогнули, пытаясь удержать единственное оставшееся оружие, и не справились. На прелую траву упала алая капля, а потом и само лезвие вонзилось в сырую землю у самых ног Ратко.

Ноздри «волчицы» хищно затрепетали, и она разразилась диким заливистым смехом.

– Ловок же ты, молодец!

– Не серчай, хозяйка лесная, - Ратко вытер пораненную ладонь о штаны, - просо и впрямь старухи от крикс мне дали, говорят, если им горсть под ноги сыпануть – с места не двинутся, пока не пересчитают. А нож… Да как же без ножа в лес-то идти? Я ведь и не воин даже – зверолов обычный. Ратком меня кличут.

– Все одно – душегуб, - проворчала дева, - или не сказывали тебе старухи, что имя часть души человеческой и негоже его поминать перед тем, кто из тебя эту душу вынуть может?

– Говорили, - честно признался Ратко, - много говорили…. И про младенчиков краденных, и про зубы железные, и про отца твоего, что с волками, кхм, знался…

Покосился на деву – не обидел ли – но та только улыбнулась широко, точно оскалилась. Зубы у нее были обычные, разве что в сумерках острее казались.

– … да только не всему верить можно. Иная старуха такого языком намелет, что на семь мельниц хватило бы. А потом, есть ведь и другие, кто про старого Хукку только хорошее говорят. Про силу его чудную, про мудрость, и разумение языка звериного…. Да еще про то, что никогда он не отказывал, коли добрые люди за помощью приходили.

            Улыбка сползла с лица девицы, глаза сверкнули злым огнем.

– Про отца – то верно, да только нет его больше, болото прибрало, после того, как «добрые люди» каленой стрелой за помощь наградили. Приходили потом, каялись, мол, не признали в волчьем обличии, за зверя лютого приняли. Мести моей боялись, да мстить мне не с руки. Злоба и корысть душами людскими правит – сами друг друга перережут, дай только срок…

Ратко смутился – обидел-таки.

- Прости, не знал я, какую смерть отец твой принял… Только меня не злоба к тебе привела и не корысть. Ты одна помочь мне сможешь, а коли откажешь – все одно назад дороги нет…

            Будто в подтверждение его слов, далеко в чаще, с той стороны, откуда совсем недавно пришел Ратко, раздался волчий вой – протяжный, хриплый, голодный.

            Девица вскинулась, настороженно втянула носом воздух.

– Хорош зверолов, - голос ее вмиг осип, - не ты зверя ведешь, а он тебя…

Ратко повинно склонил голову.

– Ладно, - смягчилась дева, - пойдем в избу, там все расскажешь.

            Ее босые ступни легко коснулись черной глади болота, но не провалились, казалось, даже не замарались. Знала лесная хозяйка куда ступать, шла уверенно, даже под ноги не смотрела.

– Да нож не вздумай подобрать, итак кровью мне все провоняешь… - строго бросила через плечо, видно почуяв, что замешкался гость.

Ратко вздохнул покорно, осторожно шагнул за девицей, стараясь попасть точно в след, и только теперь впрямь заметил узкую гать из тонких подгнивших бревен.

– Сгину, ой сгину… - горько пробормотал он себе под нос, оправляя на шее тесемку мешочка.

 

            По весне то случилось, аккурат под Тризницу. В село, что под Седым Холмом, явился странник – черноок, угрюм, в шкуры звериные ряжен. Говорил, что с севера пришел, от самого Хладного Моря, да только врал, конечно – мыслимо ли в одиночку такой путь преодолеть и не сгинуть в глухих лесах?

            Приютили скитальца, как положено, в хлебе соли не отказали, да только он все волком смотрел. Поминал богов темных, что с небес на землю «падают», сказы сказывал, один страшнее другого, про чудь северную – насилу спровадили. А как ушел, так и случилось лихо.

            Сначала кто-то начал скот резать – ночами, когда луна в силу входила. Думали, волк-одиночка с голодухи к людям забрел, да хитра больно бестия для волка оказалась. Поутру хлева отворенные находили, да скотину в них с глотками разорванными, а в ночь ни одна собака в селе не гавкнет. С вечера в конуры забивались, словно боялись зверя лютого пуще хозяйского гнева.

            Потом и люди стали пропадать. Пойдет баба одна к ручью после заката, или ребятенок какой загуляется – и нет их. А днем глядишь – тело изгрызенное найдут. И все – без головы. Тогда и поняли, что оборотень в селе хозяйничает…

Ратко замолк, переводя дух, сложил руки на пустом грубо сколоченном столе. Потчевать его здесь явно не собирались – закопченная печь стояла давно не топленая, к пропитавшему все запаху болота примешивалась только горечь сушеных трав, пучками развешанных по углам.

Зверолов искоса глянул на сидевшую напротив хозяйку. Свет единственной на всю избу лучины плясал в ее глазах алыми всполохами. Чуть тронувшая губы улыбка в полумраке казалась хищным оскалом.

«А что если не врали бабки? - подумал вдруг Ратко. – Сожрет ведьма, да косточки в болоте похоронит, и поминай, как звали. А то еще хуже – умертвием бездумным подымет. И впрямь, зачем имя сказал, дурень»?

            Дева поймала его взгляд – да по-своему растолковала.

– Уж не потому ли ко мне пришел, что решил, будто я всему виной?

– Нет, хозяйка, - быстро ответил Ратко, - тебя окрест и впрямь волчицей кличут, да только не верю я, что от зверя лесного можно чадо прижить.

– А в то, что человек в зверя обращаться может, значит веришь?

– То другое. Тут колдовство замешано. Темное и древнее. И кто, как не кровь от крови Лесного Народа может с колдовством тем совладать?

Девица встрепенулась, уставилась на него со злобным любопытством.

– Откуда знаешь? Неужто догадался?

– Как не догадаться? – Ратко сохранял нарочитое спокойствие, - не первый день на свете живу. Многое повидал, много историй слыхивал. Да и сам я полесовик знатный…

– Что ж ты, полесовик, оборотня своего выследить не смог?

– Выследил, - зверолов потупился стыдливо, - убить не смог. Оборотница дочкой старосты нашего оказалась. Невеста моя нареченная…

            Глаза девицы округлились, вспыхнули, словно разлились по бледному лицу огненные озера.

– Дурень! – рявкнула она.

– Так не ведает ненаглядная моя, что по ночам творит!

– Не спасти ее уже, только сам сгинешь!

– Я и так уже сгинул, - Ратко вздохнул, покосившись в единственное слюдяное оконце, - не отпустит она меня…

– Не смотри, - успокоила его лесная дева, - сюда она не пройдет. Болото мое оберегами от темной магии сокрыто. Да только и помочь я тебе не смогу – нет средства то проклятие побороть акромя смерти.

Ратко угрюмо насупился.

– А любовь как же? Говорят, любовь из зверя человека может сделать…

Дева рассмеялась, звонко, раскатисто.

– Дурень ты и есть. Не хватит твоей любви на такое дело. Это сейчас она только под луной превращается, да к утру ничего не помнит. А как в силу войдет – извечным зверем по лесу бродить станет, безжалостным и всегда голодным. Коли человечьего мяса отведала, даже тот, кто наложил заклятье, ничего не воротит вспять.

– А коли так, - снова вздохнул Ратко, - знать и впрямь другого выхода не было…

За окном громко чавкнуло болото. Девица вздрогнула, подозрительно повела носом, но Ратко продолжал, как ни в чем не бывало.

– Я ведь не просто оборотницу выследил, я до самого ее логовища лесного дошел, видел, кому она головы оторванные носит, кто на престоле из волчьих лап да костей сидит…

            Снаружи раздался пронзительный вой, переходящий в рев. Совсем рядом, будто на самой кромке болота. Девица взвилась с места и подскочила к окну.

– Ты!.. Что ты натворил?! Как?!

– Она мне все объяснила, - в воцарившейся на несколько мгновений тишине было слышно, как колотится сердце у Ратко в груди, - и про чудесную силу, что в крови вашего народа сокрыта, и про Тьму, что скоро миром править будет…

– Хватит! – лицо ее вдруг скривилось в жуткой гримасе, и Ратко даже показалось, что рот лесной девы теперь и впрямь полон острых волчьих клыков, а впалые щеки подернулись жесткой серой щетиной.

– Сама все увижу! – В один прыжок она оказалась рядом, без особых усилий выволокла зверолова из-за стола и прижала к стене. Тонкие, но сильные пальцы, словно холодные стальные пруты, сдавили его лицо, глаза уставились в глаза. В их глубине клубился янтарный туман, свивался щупальцами, проникая Ратко в рассудок, но он даже не пытался зажмуриться или отвести взгляд. Он показал ей все.

Вот ловкие пальцы выуживают из колчана стрелу. Оперение царапает щеку. Плоское кованое жало вгрызается в старую древесину и подхваченная ветром тряпица с красным узором плавно опускается на землю. Скоро ее пожрет огонь, открывая темным силам путь на заповедное болото.

            А вот нож и капли крови на траве. Она сочла это проявлением робости и нерасторопности, но, та, кто идет за ним, почувствует запах и не собьется с пути. И, конечно, даже во тьме накрывшей старый лес ночи, увидит тонкую дорожку из просяных зерен, которые помогут отыскать гать.

– Хор-р-рошшш звер-р-ролов! – голос хозяйки пророкотал низко, утробно, не голос даже – звериный рык, каким-то чудным образом облекшийся в форму человеческих слов, но Ратко не без гордости подметил, что она больше не насмехалась над ним.

От нее прежней вообще мало что осталось, и она продолжала неуловимо меняться. В волчьих глазах гнев и страх слились в какую-то отчаянную решимость. Спина выгнулась горбом. Покрывшиеся шерстью пальцы сомкнулись на его шее, отбросив в сторону давно опустевший мешочек, но зверолов больше не боялся.

Снова чавкнуло болото. Еще раз и еще… Теперь в этом звуке отчетливо угадывались тяжелые шаги, жалобно скрипела хлипкая гать.

Грудь сдавило стальным обручем, в ушах гулко забухала кровь, но Ратко даже не пытался высвободиться. Теперь он сам искал ее взгляда. Он жаждал показать ей больше, пока еще мог.

            Холодные звезды пылают в бесконечной черноте несметным числом голодных глаз. Диск луны похож на разверстую пасть. Пламя костра взлетает выше ветвей скорченных мертвых деревьев и на камнях оживают древние письмена. Глухая муть клубится и дрожит у костяного престола. Внутри нее рождаются тени, хищные образы, не имеющие имен. Они пророчат приход Тьмы и Смерти и среди них – Она…

Что-то тяжелое и могучее ударило в дверь снаружи. Затрещал дубовый засов. Порыв ворвавшегося в избу ветра погасил лучину, и тьма милосердно сомкнула свои объятия, но Ратко успел заметить громадную тень, выросшую на пороге. Остро пахнуло сырой шкурой, и губы зверолова скривились в вымученной улыбке.

Девица отчаянно взревела и прянула в сторону, словно мотылек опаленный пламенем, но не успела. Тьма у входа неуловимо колыхнулась. Загремели, разлетаясь по углам, перевернутые лавки, затрещал стол.

Два сгустка тьмы с яростным ревом сплелись в один клубок. Ратко видел две пары горящих яростью глаз. Слышал лязг челюстей и скрежет когтей. А потом тьма лишь вскользь задела его жестким мохнатым плечом, и зверолов отлетел в сторону, с размаху приложившись о стену. Затылок пронзила острая боль. Тяжелым кулем Ратко осел на пол и взгляд его померк…

Из забытья зверолова вырвал полный боли волчий визг, переходящий в девичий стон. И тут же все стихло. Ратко встрепенулся, изо всех сил всматриваясь и вслушиваясь в темноту. Уловил тяжелое частое дыхание.

Сердце предательски заколотилось о ребра. Натужно скрипнула половица, прогибаясь под весом... Кого? Чей предсмертный крик он слышал, прежде чем очнуться?

Лицо обожгло жаркое дыхание, пахнуло свежей кровью и потрохами.

Ратко знал, что дочка отшельника не лгала – никакая сила не могла бы вернуть его возлюбленной человеческий облик. Даже кровь Лесного Народа.

На колени упало что-то тяжелое, почти круглое, оставляя на портах влажные липкие пятна. Дрожащие пальцы угодили в копну коротких спутанных волос, нащупали тугой кожаный ремешок…

В плечо мягко ткнулась мокрая морда.

Клубящаяся Тьма у лесного костра, тоже не лгала. Он понимал это, потому что чувствовал ее безграничную мощь. Она обещала храброму зверолову вечность рядом с любимой. Целую вечность в обмен на одну маленькую услугу.

            Мир обречен умереть, чтобы родиться заново… Лишь жалкие остатки Лесного Народа противятся этому… Трусливо прячутся в лесах и на болотах, наводят мороки с помощью причудливой и древней ворожбы... Просто проведи…

Ратко с облегчением запустил руки в слипшуюся шерсть, погладил зверя по холке. Волчица заурчала сыто и довольно.

В новом мире тоже будут охотники и жертвы, но Тьма позволила ему сделать выбор. Под следующей полной луной Ратко и его нареченная вернутся в родное село вместе. И утопят его в крови.