Лучший способ
– Это лучший способ, – говорит мама.
– Лучший и единственный, – подтверждает папа.
– А Люся? – спрашиваю я.
– У Люси не было трех ангин подряд за месяц, – отзывается бабушка.
Моей сестре только полгода, у нее и соплей-то еще не было, не то что трех ангин подряд.
– Я имею в виду, она тоже поедет с нами?
– Нет, слишком сыро на улице. Бабушка присмотрит. Ну, вставай? – голос у мамы веселый и бодрый, только чуть выше обычного.
Папа аккуратно сдвигает одеяло и, поставив подушку почти вертикально, помогает мне сесть. Я медленно моргаю, чтобы мельтешащие перед глазами разноцветные круги уплыли. Горло не болит уже два дня, но температура все еще держится.
Мама тоже держится, не соглашаясь с мнением отоларинголога, что нужна небольшая хирургическая манипуляция. В детстве ей удаляли гланды. Сказали, что быстренько и потом дадут мороженое, а на самом деле, привязали простыней к железному стулу и издевались целый час. Так поступить со мной она никому не позволит.
– Можно даже не одеваться, – бабушка приносит из прихожей мои сандали и отдает их маме.
– Правая ножка, – мама туго затягивает ремешок с липучкой, – Левая ножка.
Она воркует, как будто я Люся. Мне странно и приятно, и немного кружится голова от ее слишком высокого голоса.
– Стоишь? – папа берет меня за подмышки и ставит на пол.
Я, конечно, стою, хоть и немного покачиваюсь.
В машине тоже качает. За окном сначала прыгают дома, потом елки. Чтобы не мутило, я считаю утят на подоле своей ночной рубашки.
На улице действительно очень сыро. Сандали скользят по набухшей от недавнего дождя черной земле и мокрой траве. Мама крепко держит меня за руку, чтобы я не упала, папа держит за вторую еще крепче. Идти не очень далеко, но я успеваю устать.
– Это лучший способ, – напоминает мама, когда мы добираемся до места.
– Лучший и единственный, – подтверждает папа.
Яма не очень глубокая, не такая, как когда хоронили деда – тогда от копальщика была видна только лопата. Сегодня копальщик уже ушел, и рядом с другими могилами тоже пусто.
– Ну, – папа снова берет меня за подмышки и опускает в яму, – Ложись удобненько.
– А Люся? – снова спрашиваю я.
Мама молчит. Ее рука мягко давит мне на плечо.
– Как мы договаривались, – голос у нее становится совсем высоким, – Лежишь тихо и ровненько.
– А Люся? – успеваю я спросить до того, как первая лопата тяжелой земли падает на подол моей ночной рубашки.
Папа тоже молчит.
Будь бабушка тут, сказала бы, что все правильно, хватит им и одной Люси, у которой даже соплей еще не было.
Земля падает на ноги. Сначала немного щекочет, сваливаясь комками с сандалей, потом придавливает коленки, как недосохшее после стирки ватное одеяло. Лицо у папы, опускающего лопату, сосредоточено. Мама смотрит куда-то в сторону.
“Посчитай-ка лучше”, – вспоминаю я слова медсестры из процедурного кабинета в детской больнице.
– И что мы воем? – спросила она меня, когда я начала реветь уже у двери, – Тебе ведь уже семь лет.
– Боюсь сдавать кровь из вены, – правда провыла я, садясь на кушетку.
– Почему?
– Бооольно.
– Больно? Посчитай-ка лучше кирпичики, – она показала на стену за моей спиной.
Я отвернулась и начала считать голубую кафельную плитку.
– Всё, – прервала она меня на втором ряду и приклеила пластырь на руку.
Пробирки с кровью были уже в подставке.
На отвесных стенах ямы нет кирпичиков. Я считаю лопаты. Когда недосохшее ватное одеяло начинает давить у горла, я хочу встать, но оно уже слишком тяжелое.
– Это лучший способ, – тихо говорит мама, прежде земля падает мне на лицо.
Папа слишком занят, чтобы подтвердить, он закапывает меня.
Я не помню, что он говорил дома. Что я немного полежу тут? Что потом они раскопают меня, и мы поедем домой? Или только, что я немного тут полежу?
Земля все еще валится на меня, и я сама проваливаюсь в землю. Когда умираешь, не остается ничего: ни света, ни воздуха, ни звуков, ни Люси.
– Как хотите, но это лучший способ, – голос у доктора безразличный, – Лучший и единственный.
Я не вижу, но знаю, что родители стоят где-то рядом. Мама сейчас начнет что-то говорить, и голос у нее будет слишком высокий.