Луна, месяц и полумесяц
— Товарищ майор, разрешите обратиться?
— Что у тебя?
— Колобков пропал.
— Камеры?
— Последний раз засекли у булочной. А там как сквозь землю провалился.
— Приставьте уже к нему кого-нибудь.
— Да чё толку? Обходит он наших.
— Что ж ему неймётся-то, а?
— Разрешите предположить?
— Ну?
— В деревню он поедет. К своим.
— Ну да, конечно. К Лисавете Вульпес пойдёт.
— Прикажете засаду?
— Волков, ты ещё горшок с цветами ей на окно поставь. Никаких засад! Ждать будем.
***
— Желаете поесть или быть съеденным? Привет, бродяга. Что, как всегда, пальто, шляпу, зонт?
— Сделай милость, голубчик, будь так любезен.
— И чего я в тебя такой влюблённый? Держи. С тебя пятёрка.
Колобков дал швейцару десятку и сказал:
— Через месяц, на крайняк через месяц минус один день буду.
— Да уж за столько лет запомнил. Будь спок, братишка. Пальто, шляпу, зонт?
— Да. Как всегда.
Реплики этого мини-спектакля не менялись уже много лет.
Колобков оделся, вышел на Фонтанку и по Графскому переулку свернул на Рубинштейна. Тёмные очки и шляпа маскировали круглое лицо, длинное пальто прикрывало короткие ноги, зонт отвлекал внимание.
Перед витриной кондитерской он остановился и долго рассматривал румяные булочки и кексы.
— Что ж вы себя не жалеете-то, девоньки? Выставляетесь напоказ, завлекаете. Разберут вас, надругаются да и забудут на следующий день. А кого не выкупят, тех на помойку выбросят. А там крысы, тараканы и прочие голуби. Заклюют, засрут...
— Это мы ещё посмотрим, − запищали из середины.
— Сам дурак! − загалдели с верхней полки.
— Отойди, коротышка, не заслоняй обзор, − заголосили с нижней.
Колобков вёл беседу и посматривал на отражение, нет ли кого за спиной, не наблюдают ли за ним. Затем улучил момент и через арку шустро юркнул во двор. Там он наклонился, будто завязывая шнурки, переждал ещё полминуты и набрал код, чтобы войти в парадное.
«Есть всё-таки что-то постоянное в этом мире», − подумал он.
Здесь, в полуподвале, был «полуклуб». Хоть и без кондиционера и даже без душа, но зато только для своих. Мыться ходили на Марата, если приспичит.
— Михал Михалыч, − тихо позвал Колобков.
— Кого я вижу! Нет, мне снится... − пропел крупный мужчина в спортивных штанах с тройной полоской лампасов и в майке. − Вернулся, беглец?
— Выручай.
— Небось, опять смоешься, не рассчитавшись?
Колобков достал из кармана свёрнутые в трубочку купюры:
— Тут и за прошлый раз, и за этот. Неделя у меня.
— Покажись.
Колобков снял пальто.
— Зайцев! Скачи сюда, − велел Михал Михалыч. И обернулся к Колобкову:
— А ты раздевайся до трусов и повторяй за Зайцевым. Он неделю назад был поперёк себя шире. А сейчас вишь какой стал!
Подошёл Зайцев. Обвисшая на животе и на ляжках кожа свидетельствовала в пользу Михал Михалыча. Но Колобков и без доказательств знал, что тут врать не будут, − себе дороже.
— Хвост есть? − Тренер протянул Колобкову гантели.
— Хвоста нет, но ждать будут.
— Чё им надо-то?
— Так ведь вбили себе в головы, что у меня способности какие-то есть. И каждый раз подтверждение находят.
— С твоими-то возможностями... Избавился бы от следаков.
Колобков укоризненно посмотрел на тренера. «И этот думает про меня незнамо что. Ну, пусть. Глядишь, не сдаст».
— Да зачем, Михал Михалыч? Воля их. Стерегут − и ладно. Целее буду. А то ж Лисавета меня с этим... сам понимаешь с чем, сожрёт. А так токмо мозг чайной ложкой выедает. Дык я привычный.
***
Майор рвал и метал.
— Волков! − орал он. − Где, твою мать, Колобков?!
— Не могу знать, − срываясь на фальцет, верещал Волков.
— Лисавете звонил?
— Вы ж сказали, без засады, товарищ майор, − чуть не плакал Волков.
— И молодец, что не звонил. Ты вот что, Волков, иди-ка ты с патрулём: вдруг увидишь его?
— Так он же артист, товарищ майор, как я его узнаю-то, а? Вон вы в прошлый раз говорили, что он высокий, как каланча, и худой, как щепка, а у него метр с кепкой и сам круглый, как арбуз. Он каким хочет, таким и притворится.
— Отставить болтовню! Шагом марш с патрулём!
— Так точно! Разрешите исполнять?
***
Майор закрыл глаза.
«Колобков всегда пропадает за два дня до новолуния и появляется через два дня после. Как же мне уследить за ним в эти страшные дни Гекаты? − думал он. − А то ж без него местная братва ударяется во все тяжкие».
*************
Наш майор из участка − он весьма недалёкий. Как затеет баланду, так хоть вешайся в блоке.
Не успел оглянуться, как полдня пролетело, и — кто мог бы поверить! − ему есть захотелось.
Только он приподнялся, чтобы китель оправить, как сотрудники снизу ему в дверь постучались.
— Что опять приключилось? Говори же, пройдоха.
Опер младший, ей-богу, ну совсем неумёха.
— Выражайся яснее, не тяни одеяло: Колобков на районе? Ты его не терял ли?
Опер сник и подавлен, бьёт его в диссонансе:
— Колобков убежал, Колобков потерялся.
Помначчасти рычит и заходится в крике:
− Почему же никто не погнался за фриком?!
— Мы погнались, но падла, этот ваш подопечный, из-под камер-то скрылся, будто мастер заплечный. Может, он на денёк к старикам покатился или к бабе своей погостить отрядился?
— Думать мне не старайся, а иди-ка в наружку! Там смотри в оба глаза и забудь про подружку.
***
— О, бродяга! Гастроли? Что же, снова-здорово! Шляпа, зонт и пальто по заказу готовы. Денег много не надо − ты клиент постоянный. Для тебя постараюсь, ты всегда тут желанный.
— Буду здесь после ходки, через месяц примерно. Ланцы мне нашамань и дождись непременно.
Колобков деньги отдал, шмотки тут же напялил, срок назначил и вышел − не тянуть же мочало.
По Фонтанке шёл тихо, шаг держал он степенный. Побежал, запыхавшись, как достиг Рубинштейна.
Там под аркой сховался, слежку ждал, те промчались. Он тогда отдышался и к подвалу почалил.
Дядя Миша обнял − ничего не боится. Академиком стал, но ничуть не забылся.
— Помогу, − говорит, − я тебе опроститься. − Раздевайся! Найдём для тебя мы девицу.
Колобок засмущался:
— Мне шалаву не надо. Баба есть, бабки есть, я пришёл за оправой. Мне поправиться надо − телом, мордой и весом. Чтоб народ не галдел, мол, повеса, повеса!
— Не стремайся, дружище. Биксу Лиcку пригоним, коль не хочешь гагару, мы тебя не неволим. В форму быстро загоним, без базара, в натуре. Видишь, двое на козлах? Могут в спарринг до дури. Принимайся за дело, на фиг сопли да нюни. Сколько сроку? Неделя? Понял. Будет всё как в ажуре. Только ты мне скажи, что там в уличной тяге? Как идти мне до дома? Ждать ли мерзкой бодяги?
— Нет, не парься. Всё тихо. Самовары свалили. Им меня не догнать, не на то их учили.
— Что ж ты их не замочишь? Вот волынчик бесхозный. Забирай − и вперёд! Будешь вечно свободный.
Колобков посмотрел на него исподлобья:
— Что ж ты, Миша, меня совращаешь подобным? На мокруху, сам знаешь, без меня кто найдётся. Но в натуре бы лучше, если он обойдётся. Мне бы девок румяных на дорогу поставить, чтобы их по уму в институты доставить. А то глянь − по ларям разметало красавиц! Непорядок, мой друг, надо это поправить.
***
В это время в гадильнике что-то творилось. Помначчасти взбесился и орал не по силам:
— Дать, подать, привести! Притащить с-по-над кичи! Чтоб немедленно был Колобков! Це ж обычай!
Разбежались салмаки, ноги сбив с непривычки. Но куда им! Уже Колобков тоньше спички!
Помначчасти всё знает. Понимает, бедняга: не угнаться ему за природой. И ладно.