Черный Питер

Фантомные боли изводили Чёрного Питера, буквально лишая его рассудка.

— Откопайте мою ногу! Она мёрзнет! Наденьте на неё чулок! — орал он промозглыми осенними ночами, садился на кровати и шарил рукой по пустоте, где у целого человека обычно размещается левая нога. Хлопал по дерюге, которая, коварная, сворачивалась так, что Питеру казалось, вот же она — нога. Лежит себе спокойненько, где ей и полагается лежать — от бедра вниз. Но под дерюгой тоже была пустота. Питер стучал по пустоте и требовал чулок. Начинал кашлять от пыли. Краснея, ревел: «Принесите рому и катитесь к дьяволу в преисподнюю!»

Его никто не слышал, кроме одинокой богобоязненной вдовы, что сдавала ему угол.

Вдова пугалась, зеленела и начинала тревожно метаться по своей комнате, опрокидывая вазочки и сбивая фарфоровые статуэтки с полки. Слепыми впотьмах руками, она шарила по всем поверхностям в поисках ноги или хотя бы того самого, тёплого, чулка. Понятное дело не находила ни того, ни другого. Поэтому Питер затихал лишь под утро, когда его глотка окончательно пересыхала от криков и пыли.

Днем Питер сидел в саду и смотрел куда-то вперед. Вдова хлопотала по хозяйству. Иногда она смотрела на Питера и вздрагивала. Ей казалось, что в нём больше ничто не живёт, кроме боли и ярости.

Та осень была особенно жестокой. Днями лил дождь, деревья почернели и распухли, дороги превратились в жидкую кашу.

Чёрный Питер бесновался все сильнее, выл и царапал стену желтыми, твердыми ногтями, вдова приносила ему воды и замирала в дальнем углу комнаты, белая, как мел.

Однажды утром она достала из-под половицы платок с укутанными в него монетами, оделась потеплее и отправилась в город.

Вернулась на следующий день с двумя бутылками рома и толстыми шерстяными чулками.

Питер сидел в саду и мрачно смотрел вперёд.

Вдова сняла с плети на грядке большую бутылковидную тыкву, напялила на нее чулок и сунула в руки Питеру.

— Теперь ты доволен, старый дурак? — неожиданно грубо спросила она, открыла бутылку рома и сделала большой глоток.

Чёрный Питер, не глядя на нее, положил тыкву на колено и протянул руку за бутылкой.

Ночью Питер спал крепко, как убитый. Под дерюгой, на месте, где обычно была пустота, лежала тыква в шерстяном чулке.

Захмелевшая вдова сидела на пороге, смотрела куда-то вперёд и бормотала, не обращая внимания на страшный храп:

— Любимый мой умер. Точнее не умер, а я его похоронила. Так бывает, когда тебя предали. Ха-ха! Иногда мне кажется, что я похоронила не его, а себя — лежу в могиле и стыну. Прямо как твоя дурацкая нога. Никому не нужная, бесполезная нога. И тогда я изо всех сил тихо кричу в подушку:  «Ээй, кто-нибудь! Откопайте меня! Я живая! Я здесь! Тут так холодно! Чертовски, черт побери, холодно! Заверните меня в шерстяное одеяло, пожалуйста, и дайте рому, черти бы вас драли!»