Лёка

— Лёка, Лёка! Глядиии!

Лёка бросает всё и бежит поглядеть.

Большая бурая жаба в руках мальчика смотрит на Лёку с молчаливым презрением.

— Какааяа, — задыхается от восторга Лёка.  — Глаза золотые!

— Глаза золотые — уши серебряные!

— Что болтаешь, где у нее уши?

— В голове!

— Врёшь!

— А как же, по-твоему, она слышит?

— А она слышит?

Лёка хлопает в ладоши, прыгает и кричит:  «Эээй, ты меня слышииишь?». Жаба по-прежнему смотрит на Лёку с молчаливым презрением.

— Брось её, бородавки будут!

— Враньё это всё!

— Не враньё! Отпусти её!

Жаба тяжело плюхается в канаву.

 

 

— Ешь вишню!

— Я больше не могу!

— Смотри, поклёвыш!

— Чур, мой!

— Нет — мой!

Вишня с поклёванным птицей бочком, тёмная, подвяленная, самая сладкая. С обычной, пузатой, Лёка снимает кожицу. Старается, пыхтит, вытирает пальцы о подол ситцевого линялого сарафана.

— Вот! У меня виноград!

Солнце бьёт горячими стрелами через тёмную листву, искрится на застывших каплях вишнёвой смолы. Лёка отковыривает их от шершавого ствола, тянет в рот, тёплая вишневая смола летит перламутровыми нитями.

— Я ем солнце! — хохочет Лёка.

— Тебе бы только пожрать, всё подряд молотишь!

— Я молоко не люблю, — бормочет Лёка, слезая с ветки.

 

 

— Баба Паша, баба Пашааа, вкусно хлебом пахнет!

Лёка прыгает то на одной ноге, то на другой.

— Не шуми, Елена! Хлеб отдыхает. Хвать скакать!

Лёка не может не скакать. Как это — «стой спокойно»? Это невозможно.

Она бегает вокруг стола, потом резко останавливается отдышаться.

— Паша, дай квасу, душа горит! — повторяет Лёка дедовы слова.

Баба Паша смеётся — высокая сутулая старуха, похожая на церковную свечку.

— Попей лучше молочка!

— Не хочу я молочка, не хочу я молочка! — поёт Лёка и снова начинает носиться по дому. Пьёт квас, ломает серый хлеб, бежит на улицу. Всё кружится простыми и яркими красками, как сарафан солнцеклёш: синее небо, жёлтое солнце, зелёная трава. Всё пахнет — сладкой липой, кислым квасом, солёным хлебом. Всё дышит полной грудью, как умеют дышать дети и ветер.

 

 

— Елена Сергеевна, пейте свой чай!

Старуха вздрагивает, смотрит на чашку с коричневой, холодной уже, жидкостью, на квадратик печенья, на женщину, раздражённо трущую стол хлорированной тряпкой. Переводит взгляд на мутное окно. За окном расплывается серое мокрое дерево.

Не хочу. Не хочу.

— Не хочу!

— Что вы там бухтите опять, ничего не слышу!

— Не хочу я молочка! — громко отвечает старуха и торжествующе улыбается.