Только для взрослых

Гордон лихорадочно искал третий вариант. Он устал от того, что уже много лет подряд менялись только декорации. Рассуждать или не рассуждать, а действовать по интуиции — исход не менялся: плоскости скользили перед ним, под ногами и по бокам, и он то перепрыгивал с одной на другую, то, замешкавшись, проваливался, но всё равно оставался на месте, как те, кто идёт по тренажёру с движущейся дорожкой, вихляющей в разные стороны и кренящейся то влево, то вправо.

Время от времени окружающий пейзаж менялся. Когда плавно, а когда и резкими скачками, однако, казалось, что картинки повторялись.

Вдоль дороги, на зелёных лужайках, стояли будто нарисованные одинаковые домики с заборами и яблонями. Над каждым домиком светило собственное солнце, во дворах росли собственные яблони, вкруг дворов стояли собственные заборы.

Он шёл как обычный человек — вперёд, но деревья и домики вдоль обочин тоже шагали вперёд, как если бы он шёл назад, и нигде не было людей, и он был совершенно один.

Ему хотелось сесть за стол, обнять жену, приласкать сына, но ноги, как магниты, притягивали его к дороге, и он шёл, шёл. Спешил. Торопился узнать, что за поворотом. За каждым следующим всё повторялось. Перед глазами появлялись те же самые детские рисунки с домиками, пока вдруг пастораль не сменялась автомобилями, заводскими трубами и городской застройкой.]

На выходе из города появлялась тщательно прорисованная графика серости, ниток дождя, глинистой жижи под ногами.

Остановиться не было сил: поговорить не было возможности. Дорога ускоряла ход, и он задыхался, но шёл, бежал: быстрее, ещё быстрее; пот застилал глаза, и Гордон бежал уже на ощупь. В непроглядную тьму. Каждый раз ему казалось, что он отправился в путь только сейчас. За каждым следующим городом он видел новое начало. Знал, что это конец, но не хотел признаваться даже самому себе.

Иногда Гордон уходил в себя. Но каждый раз получалось, что от себя. Любая маленькая тропинка могла привести его в новую, другую жизнь. И он бы свернул, но как? Ведь дорога должна быть гладкой, хоженой, хотя бы асфальтированной. Все её изгибы и крены он воспринимал как маленькие трудности. Он помнил, как пробовал сходить с неё в сторону. Влево, вправо, но там открывались настолько непривычные картины, что он испуганно возвращался обратно, в знакомую, зыбкую, надоевшую жизнь, и красоту воспринимал как мираж. Стирал воспоминания. Будто бы и не было ни нежности, ни радости.

Боги печально взирали на его панцирь, на строгие ограничительные линии, которые он прорисовал со всех сторон своей жизни. Вверх нельзя, вниз нельзя; шаг влево, шаг вправо — удар.

Третьего варианта, который он искал, не было на этой дороге, и Гордон перестал думать о том, что в юности, когда он сворачивал на нехоженые тропы, у него был шанс. И не один! А теперь — всё. Взрослая жизнь съела его без остатка, и он смирился.

«Это просто взрослая жизнь, — думал он, — обычная взрослая жизнь».