Биосфера
«Бывает всё на свете хорошо
В чём дело сразу не поймёшь
А просто летний дождь прошёл
Нормальный летний дождь»
Г. Ф. Шпаликов
Летом я любил оставаться в Москве. Сейчас, конечно, жалею об этом — стройотряды прошли мимо меня, а с ними Камчатка, Сахалин, Сибирь и Карелия. Когда ещё побываешь? Наверное, никогда. С другой стороны, полупустое ГЗ, безлюдные аллеи университетского городка, летняя пыльная Москва дышали своей особой прелестью и поэзией. Вроде бы, каждый день был забит трудовой и бытовой суетой, но благостное ощущение лености и легкости нашего летнего существования не исчерпывало себя. Откуда оно происходило? Может прилетало со свежим утренним ветерком сквозь открытое окно в массивной дубовой раме сталинских времен? Может стайки абитуриенток, бегущих по тенистым липовым аллеям в ситцевых платьицах, рисовали его полотнами Моне? Скорее всего, мы просто были бесстыдно молоды и не отягощены обязательствами, просто сессия была сдана и почти три месяца безмятежной свободы казались бесконечными. Обычно они пролетали стремительнее трех мгновений.
В то лето мои соседи быстро разъехались кто куда и мне достались 2 комнаты, душ, туалет и прихожая — стандартная комплектация студенческого блока ГЗ МГУ. Впрочем, скучал я в одиночестве недолго. Сначала попросился пожить Андрюха В., который не поступил после рабфака, и уже второй год нелегально мыкался по комнатам верных друзей, не желая возвращаться на родину, в Петропавловск-Камчатский. Андрюха был небольшого роста, плотно сложен и верен своему слову. Он читал неимоверное количество фантастики, которую потом складывал ровными стопочками вдоль стены. Эта фантастическая стена росла и росла и была нам уже по пояс. Отличался он способностью много выпить крепкого алкоголя, при этом взгляд его становился кристально прозрачным и бешенным, речь отчетлива и лаконична, а движения точны и быстры. Кончалось все, как правило, грандиозной дракой — количество соперников не имело значения. После драки я отпаивал его крепким чаем со слоном, почти заваркой, а он бренчал на гитаре излюбленное: «Лечить — так лечить! Любить — так любить! Гулять — так гулять! Стрелять — так стрелять! Но утки уже летят высоко… я им помашу рукой». У него неплохо выходило, гармонично. Много лет спустя в пьяную новогоднюю ночь он запалил петарду и забыл ее выпустить из рук. Взрывом оторвало крайние фаланги пальцев левой ладони и гитара была отправлена в кладовку.
Потом к нам присоединилась Оля К. Два года физфака МГУ и лекции профессора Шишкина окончательно убили в ней тягу к точным наукам — Оля решила стать актрисой. Она забросила учебу и ходила на подготовительные курсы в школу-студию МХАТ к самому Табакову, а сессию просто не стала сдавать. У Оли была фигура, грудь третьего размера и огромные черные глаза с поволокой. Конечно, мы оба были в нее немного влюблены. Впрочем, слово «немного» было не про Андрюху, у него было «любить — так любить!» А Оля была влюблена в актрису Гундареву. Она могла в сотый раз, как в первый, со слезами на глазах рассказывать, как подкараулила Наталью Георгиевну у подъезда, стала на колени и призналась в любви к ее творческому гению. Мы тоже слушали как в первый раз. Блестящая актерская карьера Ольги была неизбежна, как крах империализма. Так думали мы, но коварный Табаков думал иначе. После окончания курсов он зачитал фамилии тех, кому он настоятельно не рекомендовал идти на актерское отделение. Увы, Оля была в списке. Оля не сдавалась, ведь путь настоящих актрис не всегда усыпан розами. Она готовилась к поступлению на отделение осветителей сцены в тот же МХАТ.
Оля заняла одну из комнат, мы жили во второй. По вечерам мы собирались обычно на мужской половине, ставили на стол огромную миску с креветками, фрукты и открывали бутылку белого токайского из магазина «Балатон». Мы с Андрюхой наперебой рассказывали о прошедшем трудовом дне и хвастались заработанными по 50 рублей на брата. Оля молча слушала нас, а её огромные еврейские глаза загадочно и иронично поблескивали. Наши смешные фигурки, размахивающие руками, и массивный сталинский комод, и колышущиеся занавески, и закатное летнее небо за окном, и далекие московские высотки на горизонте — всё это без проблем помещалось в темных зрачках.
— Ну а ты?
— А я ехала из центра на метро и всю дорогу на меня пялился какой-то тип. Собралась выходить на Университете, а он подошел и дал мне вот это.
Оля засунула пальцы между холмов третьего размера, туда, куда мы не осмеливались взглянуть, достала смятую бумажку и протянула нам. Это была сторублевая купюра с номером телефона. Видимо, на наших вытянутых физиономиях очень синхронно и отчетливо отобразилась одна и та же мысль. Оля рассмеялась, мы заржали тоже и долго не могли остановиться. Мы пили вино, ели, снова пили, взахлеб рассказывали какие-то глупые истории и смеялись. Мы были молоды и не потеряли ещё этого волшебного дара — смеяться просто так, от избытка жизни.
Потом Оля брала гитару и низким голосом пела: «Не уходи, побудь со мною… я поцелуями покрою… тебя я лаской огневою...». Потом Андрюха брал гитару и пел свою: «Любить — так любить … летать — так летать, я им помашу рукой!». А я ничего не пел, мне медведь на ухо наступил. Я сидел на мраморном подоконнике седьмого этажа зоны «Б» и смотрел в раскрытое окно на сюрреалистическое небо над вечерней Москвой, расписанное сумасшедшим Ван Гогом крупными багряными мазками, на журчащий ручеек мерцающих светлячков на Вернадском проспекте, на купол цирка и желтые уютные огни многоэтажек. Если и существовала биосфера, придуманная профессором Вернадским, то вот она была передо мной, а также занимала всю комнату и поглощала и меня, и Андрюху, и Олю с гитарой, и полбутылки токайского, и гору креветочных панцирей на столе, и огромную Москву, гудящую где-то далеко внизу, и самолетик, пробирающийся между звезд и молча моргающий мне азбукой Морзе. А я, радиотелеграфист первого класса АКП ПВО г. Ташкента, никак не мог разобрать Его таинственное послание. Я и до сих пор не понял, что Он мне хотел сказать тогда.