Лагерь (окончание)
Над Таганаем повисли тяжелые, грозовые тучи. Казалось, что его каменные утесы насадили на свои острые края все тучи проплывающие над Южным Уралом.
И вправо и влево, до самого горизонта, кругом синело чистое, летнее небо, а здесь было сумрачно, и даже несколько прохладно.
С большой, круглой поляны, места последнего привала, Каштаковцы по лесной, усыпанной мягкой, опавшей сосновой иглой, длинной, красногалстуковой змеей двинулись к подножию отвесной скалы, возвышающейся над лесом.
Впереди, налегке, с легкой, резной тросточкой, в новой, ни разу не стиранной тюремной робе темно-синего цвета и такой же кепочке, шествовал Приходько.
Следом за ним, еле ползли с рюкзаками, тяжело нагруженными консервами и крупой распаренные пионервожатые. Лешка, чуть слышно матерясь, часто меняя руки, волок оцинкованное ведро, где в мутной воде бултыхался большой, желтый кусок масла в прозрачном пергаменте. Обшарпанная гитара, болталась на тощей Лешкиной шее вправо и влево, словно стрелка метронома, изредка звякала расстроенная струна.
За пионервожатыми понуро брели уставшие пионеры, которым было уже глубоко наплевать и на грозовые тучи, и на продукты в рюкзаках, и на красоты Таганая, в безмолвии надвигающегося на них, во всем своем величие.
Все очень устали.
Позади, замыкающим, шел Яшка, с необычайной робостью держащий в своей руке, прохладную, узкую ладошку девочки, идущей рядом с ним.
Те же огромные, что и на Яшкиных рисунках глаза, та же тонкая шея, те же покатые плечики. Ребята молчали. Они просто шли и молчали. Но кто сможет, кто вправе усомниться, что это их молчание, для них, охваченных, быть может, своим самым первым, пусть наивным, пусть в чем-то глупым еще чувством, значит не больше, чем самый оживленный разговор? А они шли и молчали, не замечая ни усталости, ни темно-серого сумрака приближающейся грозы, ни корявых сосновых корней выпирающих из земли, ничего….
- Отряд, привал!
Раздался возле самого основания горы громкий приказ Приходько и дети обессилено разместились на больших, прохладных валунах, во множестве валяющихся повсюду.
- Пионервожатые ко мне.
Резкий начальственный голос вновь разрезал предгрозовую тишину леса.
- И Перельман, кстати, тоже, подойдите.
Сан Саныч сидел на круглом сосновом пне и в своем вздернутом на самую макушку кепарике, удивительно походил на Наполеона.
Яшка сплюнул, усадил девчонку на шершавый, поваленный кедровый ствол, проворчал с нежностью.
- На камни Наташа не садись, простынешь. Они только кажутся теплыми, а на самом деле….
Он запнулся, заметив, игривые светлячки в девичьих глазах, развернулся на каблуках, и с укором бросив ей через плечо:
-Да ну тебя Наташка! С тобой серьезно, а ты….
Пошел к Наполеону-Приходько, где уде его ждали рассевшиеся вокруг директора лагеря, уставшие пионервожатые.
Приходько разулся и, игнорируя тяжелый запах от ног, снисходительно вещал.
- Мы остаемся здесь, в районе горы Таганай еще сутки. Желающие, под присмотром двоих пионервожатых, могут отправиться вверх, в горы на предмет осмотра окружающего пейзажа с высоты и посещения партизанского озера, из которого доблестные красные бойцы, осажденные белогвардейской сволочью, в годы гражданской войны брали воду.
Приходько многозначительно помолчал, словно призывая всех осознать тот далекий подвиг красных партизан, хотя, скорее всего он просто не знал, что еще можно рассказать про те далекие кровавые события двадцатых годов.
Яшка стоял, негодуя, с отвращением вдыхая приторно-несвежий запах начальственных ног и спросил директора лагеря, усиленно пытаясь сохранить остатки вежливости и лояльного отношения к этому, неприятному на его, Яшкин взгляд человеку
- А вы, товарищ Приходько, тоже пойдете к партизанскому озеру?
Сан Саныч многозначительно поднял свой указательный перст по направлению безмолвных, темных туч, помолчал мгновение, пожевал отвислую, словно у старого мерина нижнюю губу и только потом снизошел до ответа.
- Нет, дорогой вы наш товарищ художник, я останусь здесь, у подножия, для надзора за обустройством временного лагеря, приготовления пищи и решения остальных, многочисленных и, несомненно, очень важных организационных нюансов.
Еще вопросы будут? Если нет, всем желающим подняться в горы получасовой отдых, а остальные под присмотром вожатых ломать лапник, и сооружать шалаши. Свободны!
Приходько закрыл глаза и, смахнув рукою любопытного муравьишку, посмевшего пробежаться по его, заросшей рыжим волосом лодыжке, сделал вид что задремал.
- Сволочь - подумал Яшка, и приобняв дружка своего, Лешку, поспешил к усталым пионерам, все еще отдыхающим на валунах осыпи.
Почти над самой головой Лешки пролетела неправдоподобно красивая, словно из мультфильма ласточка, чиркнув острым крылом по его всклоченным вихрам. Тот посмотрел ей вслед, перебросил гитару на другое плечо и озабоченно вглядываясь в чернильно-серую круговерть туч, мотающихся над Таганаем, сплюнул под ноги и бросил Яшке, мечтательно улыбающемуся.
– А все-таки скоро грянет гроза, вот увидишь, грянет.
Влюбленный художник посмотрел на товарища и удивленно отметил, как двусмысленно прозвучала его фраза….
- Скоро грянет гроза.
- Да - Проговорил Яшка.
- Скорее всего, грянет!
И пожав шершавую Лешкину ладонь, он поспешил на встречу идущей к нему Наташе.
3.
В горы, по крутой узкой тропинке отправилось всего человек пятнадцать, включая Яшку и Лешку. Из девочек, желающих лезть неизвестно куда, не нашлось никого. А Наташа, хотя и порывалась пойти вместе с Яшкой, но получила от него строгий запрет и после долгих уговоров, согласилась остаться в лагере, но с условием, что художник, непременно принесет для нее несколько кристаллов пиропа – кроваво-красного, почти черного граната, в изобилии встречающийся в районе пика Таганая, в извилистых руслах многочисленных родничков и ручейков.
- Я буду ждать тебя.
Шепнула девочка Яшке на ухо, легко, словно касание бабочки, поцеловав его в щеку и, положила в глубокий карман брезентовой его штурмовки, маленький, инкрустированный перламутром театральный бинокль.
- Будешь смотреть на меня с высоты,
шутливо сказала она.
- Что бы я не шалила…
И взмахнув огромными ресницами, побежала к подругам. Яшка с нежностью посмотрел на ее легкий сарафанчик цвета васильков, и тяжело вздохнув, побрел вслед за ребятами.
Чем выше их маленький отряд пробирался в горы, тем становилось все прохладнее и прохладнее. Сосны, растущие среди камней своими причудливо изогнутыми, закрученными стволами напоминали японские бонсаи.
Среди острых зазубренных камней, посвистывая, сновали любопытные, полосатые бурундуки, но позже и они отстали, и лишь пара сургучно-коричневых коршунов, почти не шевеля крыльями, делала круги над головами ребят.
Тучи все сгущались, и казалось, вытяни руку, прикоснись к ним, темным и страшным, и тут же хлынет ливень, плотный и тяжелый.
.. Колян с наслаждением облачился в высохшую, простиранную робу, натянул скособоченные, проветрившиеся ботинки и с какой-то странной тоской посмотрев на ртутное зеркало озерка, шуршащий камыш и ярко синее небо, сверкающее своей первозданной красотой в округлых разрывах туч. Уходить отсюда, от этого праздника летней природы отчаянно не хотелось, но необъяснимое, на уровне подсознания чувство неосознанной тревоги просто вопияло в душе уголовника.
- Пора, пора бежать! Куда? Да куда угодно, лишь бы подальше от этих расслабляющих красот, от этой удивительно громкой тишины скалистых гор Таганая….
Срезав молоденькую березку, чудом, зацепившуюся корнями за мизер земли и мха и соорудив из нее трость, Колян уже больше не оглядываясь, ступил на глинистую, осыпающуюся, чуть заметную среди гранита тропку.
Волчий инстинкт, приобретенный за время отсидок в лагерях и зонах, гнал его к людям, в большие города, где как это не парадоксально выглядит, спрятаться от закона много проще, чем в самых глухих уголках Уральской тайги.
Но не успел он пройти и четверти пути, как над его головой, раздался громкий скрежет, и неверный, блекло-фиолетовый разряд молнии осветил враз потемневшую округу.
Гроза все ж таки началась.
От неожиданности Колян споткнулся и безнадежно пытаясь смягчить падение, выбросил вперед руки, заскользил по почти отвесной, кабаньей тропе, пока не задержался возле корявой сосенки, зацепившись рваной штаниной за острый ее сук.
Ливень плотной тяжелой массой рухнул на Таганай, на вековые сосны, на еще более древние скалы красного гранита, на в страхе зажавшего уши мокрыми, грязными, в кровь изрезанными ладонями, полуоглушенного уголовника.
Еще ни разу, за всю свою жизнь Колян не был так близок к эпицентру летней грозы.
Молнии, с шипением падали на едва заметные сквозь ливень горные хребты, а уже через несколько мгновений неправдоподобно гулкий гром разрывал монотонный шум отвесно падающих струй.
Да и не ливень это был, а какой-то водный беспредел, как обозвал его Колян, когда его, словно сухую хвоинку, водный, мутный поток потащил вниз, по направлению к отвесной каменной стене. Судорожно растопыренными пальцами, ломая ногти о каменистую крошку, перемешанную с глиной, податливую и неверную, и в кровь распоров поджарый живот о какой-то сволочной обломок, уголовник в самый последний момент успел ухватиться за округлый гранитный валун, скользкий и кроваво-красный.
Мутный поток, обрушил на макушку беглого густое месиво воды, глины и мелких острых камней. Ноги его, с которых при падении слетела истоптанная, заскорузлая обувка, безвольно болтались над отвесной пропастью.
- Господи, твою мать!
Отплевываясь и безнадежно пытаясь подтянуться на руках орал Колян.
- Господи, спаси и помилуй раба твоего! Гадом буду, если выживу – первым делом в церковь. Все, все расскажу на исповеди. Как на духу. Господи!
Господь не слышал, а может быть, просто не соизволил снизойти к просьбам заблудшей своей овцы, но услышали ребята, те, кто все ж таки решили подняться в горы….
- Хватай руку!
Сквозь гром и рев воды, злобно орал Яшка, с силой уперевшись ногами в валун. Колян ничего, не соображая, забитыми песком глазами смотрел на Перельмана, но отнять руки от валуна не решался.
Страх.
Даже когда его руку, с пальцами в синих татуированных перстнях перехватила жесткая, беспощадная удавка Яшкиного кожаного брючного ремня, даже тогда он не мог разжать пальцев своих, а лишь отрицательно качал головой и тихо, сквозь зубы матерился.
….Гроза не просто закончилась, нет – она иссякла. Мелкие рваные тучи раскидало по небосклону, и они растаяли, словно растворились в его глубокой синеве.
О дальнейшем восхождении в горы не могло быть и речи: мокрые скалы и валуны, глиняная тропка, промокшие мочала мшаника, все было настолько склизким, что даже самые отчаянные из ребят, вскоре отказались от этой затеи.
Колян, чем ближе спускалась группа молодых альпинистов к подошве Таганая, становился все более наглым и самоуверенным. Казалось он уже и позабыл о том, что не более, чем час назад, в соплях и слезах, в глине и запекшейся крови, чуть ли не мешком повис на Яшкиной шее, бормоча нечто несуразное и нечленораздельное. Грязную смесь мата, фени и благодарных молитв.
Наташа, увидев Яшку, грязного, с изрезанными коленями и в прорванной на груди рубахе, тихо ахнула, и, не обращая внимания на присутствующих, бросилась к нему навстречу, но на полпути словно застеснявшись, приостановилась, и сломано, без сил опустилась на мокрый ковер перепревших хвойных иголок.
- А у тебя жиденок, губа, похоже, не дура.
Завистливо хмыкнул полностью оправившийся Колян.
- Ан, какая чмара по тебе сохнет.
- Заткнись, подонок!
Рванувшись к своей Наташке, зло выдохнул художник.
- Услышу еще что-нибудь про нее в том же духе: морду разобью!
Он приподнял побелевшую девушку, и ласково перебирая пушистые ее волосы, что-то весело шептал ей, врал и успокаивал.
- Ба, какие люди!
Весело заорал Колян, увидев Сан Саныча, на корячках вылезающего из тесной, одноместной палатки.
- Гроза спец. учреждения номер сорок восемь, что в Соликамске. Гражданин начальник. Приходько, Сан Саныч. Кум зоны. Сука вонючая!
Уголовник не дал возможности подняться Приходько на ноги, и с каким-то надрывом и азартом, с какой-то уголовной подлянкой, с разбегу ткнул грязной своей пяткой ему по переносице. Хруст раздробленных хрящей смешался с воплем боли начальника лагеря.
Зажав руками изувеченное лицо, он, сквозь растопыренные пальцы и струящиеся слезы вглядывался в наклонившегося над ним уголовника.
- Что блядь, не узнаешь? То ж я, Колян Скобарь.
Колька Скобарев, статья двести шестая, часть первая. Вспоминай подонок, как ты меня, одиннадцатилетнего пацана, голым, в сырой карцер упаковал только за то, что я спать с тобой отказался. Вспоминай скорее, как ты сука и меня, и таких же, как я, малолеток за малейшую провинность лично избивал, вертухаям своим не доверяя.
Скобарь пнул мычащего Приходько в лицо еще раз, брезгливо обтер окровавленную пятку о влажный мох, а потом, неторопливо расстегнув оборванные и грязные штаны, помочился ему на голову.
- Что ж ты, образина делаешь?
Возмутился Яшка. Пошел прочь отсюда!
Скобарев повернулся к пареньку и не торопясь застегнув штаны, подошел к нему почти вплотную и жарко дыша художнику в лицо, прошипел.
- А ты жиденок, вообще что-то слишком много на себя берешь. Смотри, все вокруг молчат, всех все устраивает, один ты чем-то недоволен. Вот всегда вы так, христопродавцы.
Он развернулся, и как-то незаметно, коротко и очень сильно пнул Перельмана коленом в пах.
Яшка от неожиданной боли ахнул, и, сломавшись пополам, упал на каменистую осыпь.
Наташка, вспорхнула и с криком бросилась на Коляна, а тот, изловчившись, сгреб ее за копну мягких и податливых волос, притянул к себе, и гадливо ухмыляясь ей прямо в лицо, другой рукой с треском рванул легкий сарафан. Ткань расползлась, и прямо перед глазами Скобарева, распаленного своей властью и безнаказанностью, засветилось юное девичье тело, а дрожащие в нетерпении грязные пальцы мужика, уже лезли, уже проникали рвущейся, трепыхающейся девушке куда-то в трусики, по пути разрывая и их.
- Яша, Яшенька!
Истерично, в голос закричала Наташка, когда Скобарь, долгие годы не видевший женщин, все еще цепко держа ее за волосы, повалил девчушку на землю, и загнанно дыша ей в лицо испорченными зубами, привалившись на нее, попытался раздвинуть ее крепко сжатые колени.
- Убью! Убью мразь!
Простонал Яша, с трудом поднимаясь на ноги, а рука его уже нащупала дюралевую ножку стоявшего поблизости этюдника, оставленного им на полянке, перед самым подъемом на гору.
- Убью…
В шепот повторил он, и увесистый фанерный ящичек, описав в воздухе дугу, с треском обрушился на голову Коляна.
3.
На валуне, в промокашках лишайника, понуро сидел Яшка, с наручниками на запястьях рук. По поляне прогуливались милицейские чины, эксперт и фотограф.
Неподалеку, вытянувшись ничком, лежал на животе Колян, словно спал, вот только искусно выколотые купола и облака на спине его уже не шевелились при каждом вздохе.
Наташа, придерживая на себе расползающееся платье, подошла к самому главному на ее взгляд милиционеру.
- А с Яшей, с Яшей, что теперь будет?
Робко, потупившись, спросила она.
- С Яшей? С Перельманом, что ли?
Рассеянно переспросил ее офицер.
- Ну что будет? Сначала КПЗ, конечно, сама понимаешь. убийство все ж таки, потом суд, ну а затем конечно в лагерь.
- К нам в лагерь, в Каштак?
Милиционер недоуменно посмотрел на девушку и, как-то неопределенно кивнув головой, пробормотал.
– Ну, этого я уж знать не могу. Как и куда суд решит…. Хоть убитый, конечно, был тот еще гад, однако же, человек…
Потом посмотрел на спину покойника, вздохнул и, закуривая, пробормотал.
- Кто ж его знает куда?
Может быть в Матросскую тишину, а может быть и в Вологодский пятак…