Добрый дом

Я любуюсь им, когда он сидит во главе стола на своем законном месте правителя нашей большой общины. Любуюсь его светлыми волосами, сильными руками, его уверенными движениями, когда он тянется за любимым блюдом, которое приносит эта Эйр, новая служанка с соседнего хутора. У нее были такие же прекрасные волосы, как и у богини, в честь которой, наверное, назвали эту девку. Но теперь она рабыня, и волосы ее острижены, а на шею надет ошейник. Правда, от этого она не стала дурнее. 

Да, я знаю, он ходит к ней по ночам. Наш дом хоть и большой, хватает на всех приживалок, слуг и членов большой семьи, но мое ухо различает любой шорох и скрип. Различает и сразу же подсказывает, это старая Бригильда кашляет в дальнем, самом холодном углу. Недолго осталось ей жить, скорее бы уже отправилась в Хель. Не то, чего доброго, отправят подыхать на мороз. 

Год выдался суровый, голод стоит за порогом. Голод и холод. Птицы мерзнут на лету, скотину согнали в дом, и все мрачнее становятся разговоры после скудного ужина по вечерам. Но хоть Зигрид, повелитель и возлюбленный муж мой, говорит о несчастьях, которые могут постигнуть наш род, если не будем сильны духом в этот неурожай и ненастье, я все равно любуюсь им. Любуюсь и слушаю, как шевелится мой малыш. 

Больно пинается он внутри чрева моего, словно просит больше вкусного, сочного мяса, снятого с огня горячего очага большого дома, копченой рыбы, выловленной братьями по весне и разделанной моими руками, молока и заморского вина, которое привезли они из дальних походов еще летом. Нынче же приходится экономить, чтобы пережить жестокую зиму. 

Зигрид греется в постели Эйр, потому что я стала слишком толста и неповоротлива. Огонь моего тела больше не способен разжигать ответный. Скоро роды, и мне очень страшно. Каждую ночь я гадаю, каким он родится, хилым или здоровым, красивым и крепким или слабым и болезненным. Зигрид сказал, что слабого выкинут на мороз вместе со старой Бригильдой.

Сегодня особенно тревожно. За высокими стенами воет вьюга, все спят, но я слышу скрип, тихий смех и вскрики, это мой любимый предается утехам с рабыней. Вчера, я видела, он даже снял с нее ошейник, чтобы поцеловать за ухом. Там у нее родинка. Я знаю даже это. Я знаю все. Я знаю, что боль, которая разольется в моем животе и пояснице будет означать, что пора моему дитя выходить на свет. Тогда мои стоны будут громче ее стонов, они заглушат даже вой снежных великанов за оградой дома. Но заглушат ли мой вой самые сильные штормы зимнего моря, если ребенку достанется смерть вместо жизни?

Люблю ли я Зигрида, если вижу его слабый характер и дурные наклонности, хоть и любуюсь им и трепещу всякий раз, как встречаются наши взгляды..? Люблю, люблю всем своим сердцем! Но как невыносимо делить свою любовь между нерожденным и его жестоким отцом.

Кто-то зовет меня. Звук доносится с дальней постели, там лежит больная. Нехотя встаю посмотреть, что ей нужно. 

— Подойди ко мне поближе, девочка, — белыми губами шелестит старуха.

— Что ты хочешь?

— Говори тише. Пока боги не призвали меня, послушай и вернись обратно.

— Хорошо, я слушаю тебя.

— Еды в доме остается совсем чуть. Поверь, я много прожила на этом свете и могу угадывать погоду, события и мысли. Морозы будут крепнуть. Скотина ослабеет, — старуха протягивает руку за питьем, ее дыхание становится ровнее. 

— Зигрид спит в постели рабыни, это плохой знак. Если бы он делил свои ночи с разными женщинами и не забывал тебя, было бы другое дело, но я знаю, что он привязался к Эйр. Она красива и умна, хоть и рабыня. Она знает, что нужно мужчине, особенно в холодное время года, когда жена не может быть грелкой. Он уже не твой, Улла.

— С чего ты взяла!

— Вчера он говорил, что выбросит ребенка на мороз, как заведено в голодный год, если родятся слабые дети. Он выбросит его в любом случае, а тебе не останется ничего кроме, как подчиниться...

— Врешь, старая дура!

— Нет, ты сама знаешь, я не ошибаюсь.

— Ты позвала меня, чтобы сказать это? 

— Я позвала тебя, потому что не хочу умирать раньше времени. Мой час еще не пришел, но меня убьют вместе с твоим младенцем, ибо я немощна и меня почти перестали кормить.

— Но что мы можем сделать? Слово Зигрида — закон, и мы должны следовать его указам.

— Наклонись ко мне.. У меня есть эйтр... Не отвечай ничего. Завтра добавишь его в пищу, которую рабыня отнесет твоему мужу. Думай о своем ребенке. Он будет жить. И чтобы тебе было проще, я скажу тебе вот что. Когда Зигрида будут хоронить, то вместе с добром, одеждой и слугами, положат и любимую рабыню. Не тебя, жену, а ее. Перед этим она обойдет всех наших мужчин и отдастся каждому из них. Те будут ласкать ее, и пользоваться ею, как захотят. Ее напоят крепленым элем, она будет рыдать и рыдая же, хохотать и петь песни во славу своего Господина. Потом, пустив рабыню по кругу, распнут на столе, где еще раз овладеют. А после задушат и одновременно воткнут под ребра нож. Иди, девочка. Сделай это, и твой ребенок будет жить.

Словно во сне, крадусь к своей постели, сжимая в руках маленький сверток. Ложусь и долго смотрю в высокий потолок. 

Эйтр был камнем, застывшей водой, которая таяла, когда искры царства огня падали в ее сердце. Эйр дал жизнь великану Имиру. От плоти Имира произошла Земля, по которой мы ходим, моря и реки сделаны из его крови, а из костей — утесы и скалы над бушующими волнами. Эйтр позволил зародиться жизни, но так же он способен нести и смерть. Даже боги, попробовав эйтр, не останутся в живых. Говорят, в конце времен огромный и безжалостный змей Ёрмунганд восстанет из моря огня в Рагнареке, чтобы отравить небо, а я отравлю своего мужа....Наверное я просто сплю. И мне все это снится. 

Но нет. Во сне снова скрипит кровать, там смеется золотоволосая Эйр, которая заберет моего ребенка. Этому точно не бывать. Я сжимаю в руке сосуд и постепенно все тревоги дня покидают меня.

Я сладко сплю.

* Эйр — богиня врачевания, у которой по легенде были прекрасные длинные золотистые волосы

**эйтр — сильнодействующий токсин

В диалоге описана существовавшая у древних скандинавов традиция по погребению усопшего вождя или знатного человека.