Бабушка Кхэмэ
Когда меня вывели из юрты, бабушка Кхэмэ заплакала, заголосила: «уводят нашу деточку, уводят», и даже начала рвать на себе волосы, а волосы у нее жесткие, как кобылий хвост — рвать устанешь. Выглядело это так: бабушка Кхэмэ стоит и молча курит трубку. Смотрит вперед. Туда, где земля и небо животами сливаются. Но я-то вижу, как она щурит правый глаз, и дым она пускает изо рта слишком уж равнодушно — не направляет его то вверх, то вниз. Плачет старая моя Кхэмэ, воет в голос.
Геологи этого, понятное дело, не замечают. Палпетрович ходит вокруг меня, неодобрительно кряхтит.
— Слушайте, а помоложе баб у вас нет? — спрашивает он и тычет мне пальцем в левый сосок.
Кхэмэ чуть поднимает бровь, редкие седые волосинки на ее подбородке гневно топорщатся.
— Эта. Лучше! — хрипло говорит она.
Из юрты выходит Срантуя, ей при рождении подарили самую большую голову, что только может выдержать шея, и ноги, в просвет которых эта голова легко пройдет, даже когда Срантуя ставит их вместе. Срантуя означает лунный свет, старая Кхэмэ говорит, что родила ее ночью, свернутую в клубок. Родила — как камень уронила. И Срантуя покатилась по сопке, вниз, запуталась в траве и лежала там тихой улиткой — где ноги, где голова не поймешь. Мы всегда смеемся со Срантуей, когда бабушка рассказывает эту историю. И Срантуя начинает кувыркаться, запихивая свою огромную голову между ног.
Срантуя улыбнулась городским людям, Палпетрович уронил папиросу изо рта, пробормотал «да, эта, действительно, лучшая», и взял меня за руку.
Потом меня завели обратно в юрту. Кхэмэ стала меня наряжать. У нас говорят так: «одежда — бог, тело — дьявол». Это значит, что если нарядиться как следует, в самое лучшее, то станешь другим человеком. И бабушка Кхэмэ достает самый красивый дели — синий как ночное небо и блестящий как море, которого я никогда не видела. Надевает его на меня, подпоясывает. Показывает, как легко можно задрать и заправить за пояс подол, чтобы было удобно ехать на лошади. Будто я не знаю. Старуха волнуется, гладит меня по лицу коричневыми, не разгибающимися пальцами-крючками. Мажет мне волосы бараньим жиром, чтобы блестели и хорошо пахли. Я вижу, что ее мутные, почти уже рыбьи глаза, начинают дрожать и переливаться водой, я пугаюсь за нее, начинаю кричать и метаться. Выглядит это так: я стою. Потом тихо говорю: «Я вернусь». И улыбаюсь.
Кхэмэ укоризненно качает головой. Сердится.
Я выхожу из юрты, сажусь в зеленый рафик, Палпетрович садится рядом, и мы едем.
Сложнее всего было привыкнуть не оставлять распахнутой дверь в туалет, когда сидишь в нем. Все остальное гораздо проще. Города я не боюсь. Юбку ношу. Мою голову розовым мылом. Но старая Кхэмэ все равно была бы мною не довольна.
«Степной человек должен хоть раз в день видеть горизонт». Где я ей найду здесь горизонт? Я искала. Нету. Нету здесь того места, где земля и небо животами сливаются.
Закатила истерику Палпетровичу, рыдала, царапала ему лицо, проклинала. Выглядело это так: я стою, курю сигарету и смотрю на левое ухо Палпетровича.
Не услышал. Не заметил.
Тут все люди почему-то глухие и слепые, ничего не объяснишь им. Ладно, скоро поеду к старой Кхэмэ, вот уж наболтаемся, насмеемся всласть.
Опять забыла. Умерла бабушка Кхэмэ, ушла к праотцам и праматерям. Положили ее, голую, в юрте — там от тела-то тридцать килограммов сухого темного мяса осталось, а лицо прикрыли, спрятали. «При жизни скрывай пизду, а в смерти — лицо». Вот так у нас говорят.