Рада

Где же ему разглядеть меня в этих бесконечных одинаковых многоэтажках! Тысяча одинаковых окон. За каждым окном своя клеть. В каждой клети по человеку.

Одна девочка-цыганка проглотила здоровущее шило. Как это могло произойти — непонятно, но она это сделала. Девочку звали Радой, у неё была гладкая смуглая кожа, тонкий птичий нос кончиком вниз, чуть вывернутые губы и светло-голубые, пугающие льдистой пустотой, глаза. И, конечно, угольные волосы — тяжёлые и жёсткие, с маленькими завитушками над ушами и лбом.

Её привезли в филатовскую больницу, в хирургическое отделение. В палате лежали девочки разного возраста. Кто-то после удаления аппендикса, кто-то с непонятной раной ноги, а кто-то с оторванной фалангой пальца, потому что случайно засунул руку в скамейку между бетонной опорой и деревянным сиденьем, а скамейка резко поехала вбок.

Раде сделали снимок, поразились величине шила, испугались, что оно может проткнуть её маленькое, но горячее цыганское сердце и велели лежать. Лежать, молиться духам степей и не шевелиться.

Первым делом Рада сожрала всё, что лежало на тумбочках. Потом она начала скакать по палате и рычать сиплым голосом: гей, гей, вставайте! давайте танцевать! Потом Рада побежала в столовую и наворовала там хлеба и кускового сахара. Села на кровать по-турецки, разложила на своей тёмно-зеленой юбке в красных маках всё это богатство и начала хрустеть. Налупившись сухого хлеба с сахаром, Рада взялась икать. Громко и с совершенно идиотским выражением лица, будто безмерно удивляясь каждому ику. Икала она долго и звонко, пока девочка с обрубленным пальцем не сказала ей: «да выпей же ты воды, наконец, дура!» Рада пошла к раковине, изогнула шею и начала сосать холодную воду из крана. Тут у нее пошла носом кровь. Рада стояла над раковиной, скосив глаза на кончик носа, с которого падали темные капли, одна за другой. Она была похожа на попугая.

Чуть позже, заткнув ноздрю какой-то ваткой, Рада начала страдать. Стояла посередине палаты, картинно прижимала руки к груди, и с подвыванием рассказывала, что цыгане «этого всего вашего не могут!». Не могут в больнице — стены на них очень давят! И Рада заплакала. И всё это не то, и всё не так. И цыганам совершенно необходима свобода! Оооо.

Потом она погрызла ещё немного сахару, взялась за металлические спинки двух кроватей и стала кувыркаться. Висела, как мартышка, вниз головой, юбка на ушах, пела цыганскую песню. И тут вошел врач. Врач побелел лицом. Схватился за сердце. И заорал: «Что происходит? Немедленно в кровать! Завтра операция! Тебе нельзя шевелиться!».

Рада легла в кровать, свернулась клубком и стала бормотать, что она такая маленькая, её никакой Бог не заметит в этих ваших квартирах, в этих ваших клетках. Не разглядит просто напросто. И что ей надо в поле, в степь. Тогда он её увидит. А на операции она умрёт. После чего принялась реветь, а девочка с непонятной раной ноги пошла и принесла ей сахар и чай из столовой, и достала овсяное печенье из тумбочки.

Утром Раде сделали снимок, оказалось, что шило поднялось куда-то совсем не туда, и все плохо. Операцию запланировали на вечер, Раду увели. Без нее было тихо, спокойно и ужасно скучно.

А через несколько часов кто-то шандарахнул по двери ногой, дверь задрожала стеклами, распахнулась, и в палату влетела Рада. Она хохотала. Упала на кровать и сказала «фу, врачиха какая дура!».

— Я высрала шило! — плясала Рада. — Выс-ра-ла!

Потом она замерла с серьёзным лицом человека, сообщающего всем по секрету страшную тайну.

— Врачиха такая дура! Она больная, ей надо в дурдом. Она, девочки, достала это шило из говна и запрыгала, и засмеялась. И даже вальс танцевать начала!

— Она просто за тебя очень рада, — сказала девочка, которой удалили аппендикс.

— Да! Рада! Я — Рада! Рада — это я! — согласилась Рада. И снова захохотала маленькой счастливой гиеной.

А потом за ней приехал отец в шляпе и белой рубахе, подпоясанной чёрным атласным кушаком. Он театрально раскидывал руки, звучно притоптывал каблуками, обещал всем золотые горы, россыпи бриллиантов и еще немного серебра по мелочи. Обнимал врачей. Гоготал. Носился по палатам, пихал всем деньги и конфеты. Их еле выпроводили, и еще долго махали из окна белой «Волге», рядом с которой стоял почти весь табор и две родные сестры Рады — Золушка и Анжелика.

Хорошо, когда по телевизору показывают степь, ковыль и лошадей. Лохматых как пэтэушницы, что вышли покурить на перемене. С чёлками. Лошади, ветер и сухая высокая трава. И больше никого. Сразу почему-то веришь, что Бог тебя видит. Даже маленькую. Даже одинаковую в одинаковом окне одинакового дома — первый подъезд, пятый этаж, второе окно справа.