В семье не без урода или Жизнь и смерть В.В. Утешного
Василий Васильевич Утешный человеком был малообщительным и, в общем, не слишком приятным. Легкая мерзость его характера объяснялась наличием большой и дружной семьи. Сами посудите, легко ли нелюдимому человеку сохранять лучезарность и олимпийское спокойствие, когда собственная его маменька живет в прямом смысле слова через два дома и постоянно жаждет общения, а прочие родственники так и норовят нагрянуть в гости — тоже, непременно, с застольем, разговорами по душам и хоровым исполнением популярных эстрадных композиций.
Несколько раз в неделю Василий Васильевич с горькой безысходностью сам навещал маменьку, угрюмо исполняя сыновний долг, после чего долго сидел на небольшой своей кухоньке и тупо смотрел в стену. Общение их с матушкой из раза в раз протекало в таком, приблизительно, ключе:
— А вот я ходила в тот магазин, на площади, рядом с «Семерочкой», там еще раньше хороший мясной отдел был…
— Я знаю этот магазин.
— …ну там еще раньше Любовь Георгиевна работала, рыжая такая…
— Мама, я знаю этот магазин.
— Ну это где напротив парикмахерская еще…
— Мама, я ЗНАЮ этот магазин!
После этого обычно маменька делала глаза умирающей крольчихи и скорбно изрекала:
— Ты знаешь, у тебя та-ак испортился характер. С тобой стало совершенно невозможно разговаривать!
Вот и не разговаривала бы, сумрачно думал Василий Васильевич, с каждым разом все более убеждаясь, что маменька его не то что не слышит, но даже не пытается слушать.
Или, скажем, родственники понаедут — а было тех родственников, как уже говорилось, много, причем все они были словно одержимы дромоманией и путешествовать предпочитали исключительно полной семьей, включая грудных детей. Несмотря на то, что все они были люди обеспеченные и могли себе позволить не самые плохие гостиницы, останавливались всегда у Василия Васильевича. Ну потому что не по-людски же как-то, да, Вась? Приехать в столицу и не у родных заночевать?
Разумеется, на дорогих гостей слеталась и маменька, которая часами рассказывала всем по очереди, что «с Васяткой что-то творится», «совсем он стал дурной» и все в том же духе. Но рассказывала уже отнюдь не скорбно, а с каким-то утробным клекотом и нездоровой радостью, с какой пенсионеры хвастаются друг перед другом заболеваниями. Родственники обычно на это отвечали что-то в духе:
— Да брось, мать! Василий — нормальный мужик! — и от души хлопали Василия по спине.
Каким-то невероятным образом Василий Васильевич, при всей своей нелюдимости, всегда почитался родственниками душой компании. Видимо, за то, что имел привычку молчать-молчать, а потом как ляпнуть что-нибудь… Сам-то он надеялся своими словами хоть кого-то оскорбить, но родственники во главе с маменькой были неуязвимо-добродушны. Лукаво поглядывали на Василия Васильевича, как бы говоря: «Но мы-то зна-аем…»
Примерно по тем же причинам не было у Василия Васильевича ни друзей, ни любимой женщины. Так он за всю жизнь и не встретил ту, от вида которой его заскорузлое сердце начинало бы трепетать. Зато иногда Василий Васильевич с судорожным ужасом представлял, как он каждый вечер ложится в постель с совершенно чужой, по сути, женщиной и пытается произвести некие интимные эволюции. Картины в мозгу возникали настолько явственно, что каждый раз после воображаемого соития Василий Васильевич благодарил всех, каких мог вспомнить, богов за то, что хотя бы здесь ему повезло.
Надо сказать, что мизантропом или каким-нибудь социофобом при этом Василий Васильевич себя не считал. Ему просто хотелось, чтобы его лишний раз не дергали. Но отдавал себе отчет в том, что еще несколько лет, и он вполне может натурально сойти с ума. Поэтому, когда издох старый пес Каштан — единственное близкое существо — начал Василий Васильевич принимать некоторые меры. Так, задумал он эмигрировать в саму Америку, что и проделал со свойственной ему целеустремленностью всего через полгода мытарств и тасканий по всяким консульствам и прочим посольствам.
Тут ему не повезло дважды. Во-первых, он как-то не подумал, что русская диаспора на чужбине — это та же семья. Еще и хуже, потому что тут уже норовят склонить к общению не только родственники, но и люди глубоко посторонние. Во-вторых, не успел он толком обжиться в богохранимых Соединенных Штатах, как к нему завалился со всей семьей смутно знакомый человек, назвавшийся троюродным братом по линии бабушки. Проведя небольшое расследование, Василий Васильевич выяснил, что семья каким-то образом разнюхала о его переезде («каким-то», ха! Утешный готов был прозакладывать голову, что сдала его именно маменька), и тут, по случайному совпадению, оказалось, что троюродный тоже давно собирался в США. «Ну, а раз ты уже здесь, Васян, мы и порешили, что так-то нам проще будет, вместе!». В результате Василий Васильевич едва не слег с самым настоящим нервным срывом. В последний момент удержался на краю бездны нечеловеческим напряжением воли, вспомнив, сколько в Америке стоит медицинское обслуживание.
Однако нужно было опять что-то предпринимать. Василий Васильевич вернулся на Родину, благо, продавать недвижимость перед отъездом он не стал, а сдавал ее в аренду, так что тут даже накапала некоторая сумма. Следующее решение было еще более радикальным — задумал Василий Васильевич ни много ни мало податься в полярники. Что говорит нам о том, каким, в сущности, глубоко наивным он был человеком, так как о том, что полярники отличаются от семьи еще меньше, чем диаспора, Василий Васильевич и на этот раз не подумал.
Впрочем, и это бы полбеды. Несмотря на замкнутый полярный социум, Василий Васильевич, весьма вероятно, смог бы притерпеться и жить среди снегов в свое удовольствие. Тем более что полярникам обычно не до общения, народ они занятой. Но первым человеком, которого Утешный встретил на полярной станции, оказался собственный его двоюродный племянник, работавший тут уже больше года. Разместившись и разобрав пожитки, Василий Васильевич несколько минут аккуратно бился головой о стену. Это уже напоминало какой-то злой рок, фатум. Василий Васильевич начал вполне серьезно подозревать, что кто-то там, наверху (а скорее — внизу) персонально занимается им, В. В. Утешным, не давая ему спокойной жизни.
Полярный контракт был подписан на год, и весь год Василий Васильевич был вынужден ежедневно терпеть общество племянника. Ну как же, родной дядька! «Тут классные парни, дядьВась, но все ж таки вы — родная душа! Дядька и племяш — это ж сила, ого-го!». Почти как кардинал и галантерейщик, уныло думал Василий Васильевич. Конечно, в его положении мог бы помочь алкоголь, однако мы забыли сообщить, что Утешный не пил. Совсем. В отличие, кстати, от своего племянника, что делало общество последнего и вовсе невыносимым.
Но ровно через двенадцать месяцев, в полном соответствии с указом Небесной канцелярии год таки миновал. Утешный в очередной раз вернулся в столицу, и вот тут пошла совсем уж какая-то мистика. Родственники Василия Васильевича вдруг начали один за другим переходить в мир иной, причем все свое имущество отписывали именно Утешному. Василий Васильевич, узнав об очередном наследстве, испытывал какое-то глубинное темное удовлетворение. «Вот и отлились кошкам мышкины слезки, — бормотал он. — Пришел час расплаты…». Бормотать-то он бормотал, но как-то само собою выяснилось, что родственников у Василия Васильевича куда больше, чем предполагалось в самых жутких даже кошмарах. «Да когда ж вы кончитесь…», — уже бормотал он. Но родственники все не кончались и, само собой, так и тянулись навестить родного Василия Васильевича.
Тогда Утешный, ставший к тому моменту обладателем вполне солидного состояния, принял главное в жизни решение. Он решил улететь на орбиту и там жить, почти как Дядя Фёдор в Простоквашино. Здоровье вполне позволяло, средства тоже, тем более что космический туризм к тому времени уже был весьма развитой отраслью. И вот — свершилось. Первый космический турист-беглец вышел на орбиту.
Дальше началось у Василия Васильевича чистое, незамутненное счастье, о котором и рассказывать-то неинтересно. Жил он себе поживал, вращаясь вокруг зелено-голубого геоида в личном модуле, да время от времени показывал в иллюминаторы кукиши, а то и что похуже. И прожил остаток жизни, можно сказать, более чем удовлетворительно (особенно в сравнении с первой ее, жизни, половиной). Но бессмертия пока еще не изобрели, так что в определенный момент настало время и Василию Васильевичу покидать этот лучший из миров. Подготовился к этому событию Утешный со всей тщательностью, завещав выпустить его тело в открытый космос, ни в коем случае не предавая земле, а остатки своего состояния (не такие уж, впрочем, к тому времени и большие) передал собачьему приюту в память о Каштане.
И вот умер Василий Васильевич Утешный. Перешел в мир иной. И первое, что он там увидел: огро-омный пиршественный, стол, а за столом…
Васятка, сыночек! Уж и не чаяла!
Васька, стервец!
Василий!
Васян, мы уже заждались!
Чего так долго-то, Вась?!
…и понял Василий Васильевич со всей безысходностью, что от судьбы даже на том свете не скроешься. И уютный этот семейный ад — уже навсегда.