страшное

«...Некоторые из наиболее странных известных фобий — боязнь жевательной резинки (Опра Уинфрей), старой мебели (Билли Боб Торнтон), папоротника (Зигмунд Фрейд) и ног...» 

 

Лапы. 

Я стою на коленках в зарослях не то полыни, не то конопли. Шарю руками по окаменевшей за лето земле между мощными одревесневшими стеблями. Я — маленькая, и со стороны меня почти не видно. Ищу потерявшийся ключ от квартиры. Родители выдали мне его, веля носить не в кармане, а на шнурке, повесив на шею. Ключ был тяжеленький, колотился и холодил мне пузо даже в самый жаркий день. И вот его не стало. Как и где он отвалился от меня — ума не приложу. Ищу в зарослях, напротив нашего кухонного окна. Возле сараев. Второй день ползаю. Ищу именно там, чтобы мама видела из окна моё рвение и не ругала сильно. Краем глаза слежу за окном — там маячит мамин фартук. Мама хлопочет у плиты, готовит еду мне на два дня — уходит на дежурство в госпиталь. 

Сквозь кустистые стебли замечаю толстого Мику. Он идет прямо на меня. Мика — это кот. Он не живет с нами — приходит и уходит, когда ему заблагорассудится. Летнее вечернее солнце висит низко, и кот отчетливо виден на фоне красного диска, как неуловимый мститель. С Микой что-то не в порядке. Кот идет неспешно по направлению ко мне, и я вижу, что он ухмыляется. Я пригибаюсь в ужасе, буквально распластываюсь на земле. Рот у него не то чтобы до ушей — он выходит за пределы его круглой башки, и со рта что-то как бы стекает и капает. 

Как в кошмарном сне, я слышу поступь его мягких лап. Она отдается грохотом в моей бедной голове. Поравнявшись со мной, Мика поворачивает голову и смотрит на меня сверху вниз. Я вижу, что во рту он держит огромную дохлую крысу. Он стоит, но четыре тряпичные крысиные лапы продолжают болтаться. Я как завороженная смотрю на мёртвые лапы. 

Из окна зовёт мама. Мы с Микой ещё некоторое время смотрим друг на друга. Потом он так же пружинисто, отягощенный своей добычей, идет за сараи, я — домой. Без ключа. 

Это значит, что, уйдя на дежурство в свой госпиталь, мама оставит приоткрытым кухонное окно, чтобы я могла вылезать из дома на улицу и обратно. Заставить меня сидеть дома ей и в голову не приходит. Лето же. Мама уходит. Я остаюсь одна в целом мире. 

...С утра до вечера болтаюсь на улице. Одно из любимейших занятий — присесть на корточки на углу дома, где бугристый асфальт испещрен осколками битого бутылочного стекла, и выбирать самые красивые разноцветные стекляшки. Их там миллионы! 

Я знаю, откуда они берутся. Я часто наблюдаю, как выпивающие на скамье прапоры, прикончив выпивку, подходят к углу дома и наотмашь бьют по нему бутылкой. В воздухе брызгами разлетаются мельчайшие осколки. 

Это мои сокровища. Ими полны мои карманы. Подобрав очередной алмаз, я смотрю сквозь него на солнце — сверяюсь, достаточно ли блеска в огранке. 

На меня падает чья-то тень. Я поднимаю голову и вижу девчонку. Она стоит, выпятив пузо, и с интересом наблюдает за моими изысканиями. Встаю, и мы некоторое время, молча, смотрим друг на друга. Девчонка незнакома мне. Вероятно она — из генеральского дома, куда мы, дети офицеров среднего состава, не ходим. Генеральский дом обнесен красивой кованой оградкой, там есть качели и горка. Имеется даже клумба с анютиными глазками. Вокруг дома лежит ровная асфальтированная дорожка. Её часто моют солдатики. По ней чинно ходят генеральши с колясочками и ездят дети на трехколёсных велосипедах. В генеральском дворе играть никому не воспрещается. Но я себя чувствую там оборванкой и потому не хожу туда. У меня есть дела поважнее — бутылочные сокровища, шалаши из палок и тряпья или беготня по крышам сарайчиков. 

Девчонка складывает руки на животе, опускает глаза, потом поднимает и вновь опускает. Как бы приглашая посмотреть на что-то. Я прослеживаю за её взглядом и вижу прехорошенькие точечки на тыльной стороне её ладони. В точечках видны крохотные волоски. Это она на них приглашает посмотреть. Я смотрю на свои руки и с огорчением замечаю, что у меня такие точечки отсутствуют. Но не теряюсь, лезу в карман и достаю свои алмазы. У девчонки разгораются глаза. Мы садимся на корточки, и я щедро делюсь с ней своими приисками. 

Потом я зову её на крыши сараев. Помню её мягкую, изнеженную ладошку в моей, когда я, пыхтя, затаскивала её неумелое полное тельце по отвесной занозистой доске. Набегавшись, отдыхаем в тени вонючего шалаша, тут же, за сарайкой. 

Идём ко мне домой. Не через дверь — а в окно. Моя новая подружка тяжёленькая и упитанная. Мне приходится подсаживать её, подставив плечо. Важно вру, что мы заходим в дом только так, через окно. И родители, и гости, и все, все, все! Гостья потрясена. 

Кормлю её плавленым сырком из холодильника. Она ест сырок впервые в жизни. Давится, но ест. Чтобы меня не огорчать. На улицу выбираемся тоже через окно. Потом я провожаю её до кованой оградки, и она неуверенно приглашает меня к себя. Я великодушно отказываюсь. 

Больше она ко мне во двор не приходила. Только раз или два я видела её издали, с мамой или няней. Она кивала мне приветливо. 

Я отводила глаза и проходила мимо. 

 

Ноги. 

В тот день, когда я посеяла ключ от квартиры, мама была на ночном дежурстве, а папа на учениях. Я до темна слонялась возле дома, как неприкаянная. Завидя припозднившихся соседей, закладывала руки за спину — делала независимый вид, чтоб никто не догадался, что мне некуда идти. Особенно сердобольные замедляли шаг, участливо наклонялись и спрашивали, что я делаю на улице так поздно. Я как можно непринуждённее отвечала, что просто гуляю. Соседи недоверчиво качали головами и проходили мимо. 

Скоро на улице даже собак не стало видно. Никто больше не мешал мне сеть на порожек подъезда и поплакать. Наплакавшись, я придумала обойти дом и попытаться влезть в низенькое кухонное окно. На мое счастье, окно было приотворено — лето же! 

Очутившись дома, я почувствовала страшную усталость и облегчение. Дотащившись до широкого кресла в прихожей, забралась в него и, не раздеваясь, уснула. Мгновенно. Там меня и нашла утром мама. Чумазую, с разводами от высохших слёз и соплей. 

После этого было решено сдавать меня на ночь тёте Лене с верхнего этажа. Тётю Лену я любила. Я часто ходила к ней в гости, и она угощала меня моей любимой едой — хлебными корками, натёртыми чесноком. 

Ещё у неё была овчарка Рада. Ей никогда не мыли лап, и пол в квартире был устелен песком и мусором. Диван и кресла заросли толстым слоем колкой шерсти. По квартире можно было ходить в уличных башмаках или даже кататься на лыжах. 

Ходить в гости за коркой хлеба — одно дело. Совсем другое — ночевать. Тётя Лена укладывала меня с собой в постель. Больше кроватей не было. И я всю ночь не смыкала глаз, боясь прикоснуться к чужим женским ногам. 

Ворочаться и отодвигаться я тоже не смела, потому что с другой стороны, разбросав мясистые ляжки, спала её взрослая дочь, Таня. 

Прежде, когда я встречала обеих соседок на улице, я радостно летела им навстречу, раскидывая руки. Меня, смеясь и называя ласковыми именами, подхватывали и кружили. Но спать... Спать с ними было выше моих сил. 

Промучавшись пару ночей, я наотрез отказалась оставаться у них на ночь. Мама не добилась от меня вразумительного объяснения. Не могла же я ей сказать, что боюсь посторонних ног! Так я и стала лазить в окно, пока родители не выдали мне новый ключ. 

А тёть Лениных корок мне почему-то больше уже не хотелось. 

 

Ещё ноги. 

Я очень тепло относилась к солдатикам. Любила наблюдать за построениями, маршировками. Папины солдатики часто бывали у нас дома, мама кормила их обедами, а они выполняли несложную работу по перетаскиванию чего-нибудь. Мне нравились их молодые, румяные лица, когда они, смущаясь, неловко вваливались к нам в прихожую. Там иногда стояло до пяти пар начищенных кирзовых сапог. Папа следил за тем, чтоб его солдатики были аккуратны, сыты, довольны, и сам садился с ними обедать. После обеда даже играл с солдатиками в шахматы. Я ошивалась тут же, висла то на одном, то на другом. Краем глаза следила за игрой. Кажется, тогда я научилась играть в шахматы. 

Наш городок граничил со страшным и гиблым местом под названием Каменка. Там жил разный сброд, уголовники, и их дети были им под стать. Городок был обнесен стеной, на проходной строжайше требовался пропуск, но каменские мальчишки умудрялись просачиваться на территорию. Зимой и летом они ходили исключительно в телогрейках и кирзовых сапогах с подвернутыми голенищами. Все, как на подбор, тщедушные, низкорослые, с лицами серыми от курения и раннего пьянства, прыщавые и мерзкие. Среди каменских были группировки, враждующие между собой. Ходили страшные рассказы о том, как они забивали друг друга этими сапогами. Вот этих кирзовых сапог я боялась до смерти. 

...Лежу в сугробе. Это моя крепость. Темно, но не слишком поздно. Я выдолбила углубление, обнесла его геометрически правильной формы комьями прессованного снега и теперь отдыхаю от работ. Лежу навзничь и дышу в морозное небо. Городок пуст. Вечерние построения закончены, семейные разошлись по домам. 

В вечерней тишине слышу нестройный скрип шагов по утоптанному снегу. Как будто идут небольшой кучкой, подволакивая сапоги. Служивые так не ходят. У меня замирает сердце — каменские! И точно — слышу мальчишеские гнусавые голоса, слышу, как гогочут и харкаются. Всё ближе, ближе... 

Я заметалась в своей норе, как ошпаренный кротишка. Но деваться некуда. По- пластунски? Сугробы высокие, длинные. Если прижаться плотнее, снизу будет не заметно. Особенно этим низкорослым, страшным мальчикам. А — обнаружат? Cтащут с сугроба, повалят и... Запинают сапожищами! 

Смотрю сквозь щель между комьями моей крепости. Их пятеро. Все курят. Замедляют шаги и останавливаются у моей норы. Переговариваются. Перетаптываются на морозе. Слышу негромкие матерки. Сердце колотится так, что глохну. И никого вокруг. 

Вдруг меня бросает в жар — они замечают мою крепость. У подножья сугроба лежат мелкие обледенелые комья. Каменские нагибаются и начинают неумело пуляться ими. Весело переругиваются. Я лежу, ни жива ни мертва, рапластавшись, а крепость моя стоит. Тогда страшные мальчики вознамериваются забраться на сугроб, чтобы сбить укрепление сапожищами. Перчаток и варежек каменские не носили, а без рук забираться на крутой сугроб неловко. Но, все равно, я — в ловушке. И тут, как молния пронзает мысль: лучше обнаружить себя, пока я сверху. Пока на своей территории. 

Подтягиваю коленки и медленно выпрямляюсь. Стою в полный рост, облепленная снегом с шапки до калош. Из под шапки торчат длинные обледенелые косы. Наступает тишина. 

Слышно, как падают снежинки. При свете фонаря вижу обращенные на меня лица страшных мальчиков. Сначала ошарашенные. Потом осклабившиеся. 

— Зырьте, баба! — тычут пальцами. 

Ржут, переглядываются. 

Я — маленькая девочка. Меня так никто прежде не называл, и слово показалось нехорошим. Гадким. Стою столбом, а они гогочут, сгибаясь в три погибели и топая сапогами. И руки у всех в карманах ватников. 

Один, самый юркий, носком кирзача начинает выбивать ступеньки, чтоб сподручнее было добраться. Другие, похохатывая и не вынимая рук из карманов, помогают, стараются. 

— Стойте! — вдруг неожиданно для самой себя громко кричу я. 

Замерли. Смотрят снизу вверх. Я застала их врасплох. 

— Пойдёмте, что покажу, — говорю, и сама себе удивляюсь. 

— Чо покажешь? — ухмыляются. 

— Увидите! 

Начинаю пятиться поверх сугроба. Они нерешительно двинулись следом. 

— А чо покажешь-то? 

— Мёртвого! 

— Где? 

— Там! — неопределённо машу в сторону моего дома. 

— Вот, бля... Какого еще мёртвого? 

— Сами увидите. Лежит. В крови. И ножик торчит. Там! 

Стараясь не бежать и не суетиться, я начинаю движение в сторону дома. Боком, чтоб держать их в поле зрения. Дом недалеко. Сугроб длинный, но рыхлый, и с каждым шагом я вязну, рискуя потерять калоши. Страшные мальчики идут следом. Понимаю, что главное — не молчать. Что угодно, но — говорить. 

— Даже два мёртвых! Было три. Один встал и пошёл. Ой, мамочка! Я так испугалась! Где-то здесь ходит, наверное. Слышите? 

Подростки заозирались. Даже подволакивать подошвы перестали. А мне бы только несколько десятков метров продержаться! Мой подъезд угловой, но дальний. Пора сползать с сугроба. 

— Здесь! 

— Где? 

— А вон... За домом. За углом! 

Сползла. Веду за собой. Каменские аж руки из карманов вынули.

— Вон! — говорю — Видите, тёмное лежит! 

Поравнявшись с подъездом, делаю несколько шагов и пропускаю их вперед. Они заинтригованы, всматриваются в темноту. Но топчутся. Трусы проклятые! 

— Да вон же! — и для пущей убедительности добавляю— Зырьте! 

Делаю еще пару шагов, затем стремительно бросаюсь назад. Быстрее пушечного ядра подлетаю к подъезду, тараню дверь и, не чуя ног, взмываю на свой первый этаж. От близости спасения меня обуревает дикая безудержная радость. Что-то звонко лопается внутри меня. Всем телом колочусь в дверь квартиры и начинаю хохотать, как безумная. Дверь поддается, на пороге мама. Руки растопырены, в муке. 

Вваливаюсь в прихожую и, как полоумная, падаю на пол, хохоча и дрыгая обледенелыми валенками. Хохот переходит в рыдания. Бьюсь на полу маленьким мохнатым кротишкой. Мама бросается ко мне, пытается унять мучными руками. 

— Гена! — зовёт беспомощно она. Появляется папа. 

А я смеюсь и плачу, смеюсь и плачу...