Восьмоемарта

Когда же я начала не любить этот день?

В шесть мне нравилось обрамлять пузатую, скособоченно выведенную на листе, восьмерку корявой надписью «мама с днём марта». В десять — получать от брата пластмассовую розочку, купленную, очевидно, на ужатые техникумовские обеды. В двенадцать — после торжественного чаепития танцевать с одноклассником медленный танец, положив друг другу на плечи вытянутые руки.
Нравилось хохотать на посиделках с подружками в шестнадцать, особенно когда наш веселый птичник посещал ларискин двоюродный брат, красивый балагур и весельчак Сашка, в которого мы все, включая Лариску, были тайно влюблены.

Наверное, это случилось в восемнадцать, когда у всех подружек вдруг завелись кавалеры. А какой кавалер мог появиться у девушки, больше похожей на худого большеротого, с двумя пуговицами в месте, предполагающем грудь, подростка? Разве что самый завалящий. Но завалящего я не хотела.

Или много позже, когда я вошла в туго набитый автобус с сидящими мужчинами и стоящими вокруг них женщинами? На мужчинах были маски отсутствия, женщины устало смотрели на свои отражения в темных стеклах.

Или когда сидела в машине женатого возлюбленного в ожидании, когда освободится номер затрапезного мотеля? Мы опрометчиво встретились вечером пятницы, всё было занято, народ торопился получить незаконное удовольствие перед грядущим двухдневным семейным счастьем. Я скисла, просилась уехать, но мужчина настаивал подождать, и то, зря чтоли резину терли. Вкупе в номере не поменяли белье, я заистерила, рвалась скандалить на рецепцию, представляя всю абсурдность ситуации: дамочке, приехавшей поебстись с женатым мужиком, не поменяли бельё после такой же бляди.

На пустынной остановке — одинокий столик. На столике желтое крошево мимозы — остатки праздника, квинтессенция этого странного, лживого, как пластмассовая розочка, дня, по какой-то странной случайности ставшего важным, как надутая восьмерка с детской открытки.