Деда
Моему деду Василию Петровичу Ватагину
Он был голытьба скобска́я,
Попович, да не Алёша.
Планида не всем такая,
Кому-то чуток поплоше.
На выпас гонял коровок,
Водил лошадей в ночное.
Не так уж была сурова,
Судьба при царёвом строе.
С рождения и до гроба
Обычен уклад крестьянский.
Лишь жаль братовьёв, что оба
Загинули на Германской.
Но шёл новый мир к селянам
Отрядами продразвёрстки.
Мандат — старший брат нагана
По Каину были тёзки.
Совдепам поднявши веки,
Куражась в угаре рьяном,
Повымели все сусеки
В будёновках уркаганы.
Менялись псалмы на горны,
Менялись на рожи лики.
И избы стояли чёрны,
Чтоб фраки надели фрики.
Скрутив под махру законы
Бронштейны да Бела Куны
Погнали, как скот в загоны,
В рабфаковский рай коммуны,
Грядущую автаркию
Под дулом с баландой ладя.
А неба глаза сухие
Застыли в зените, глядя,
Как дед по пути к теплушке
Шёл в лето своё восьмое.
Как батюшка у церквушки
Был пущен в расход комсою.
Как нюхали кокс матросы,
Как мать на пороге выла,
А кто-то крутя ей косы
Пыхтел: «Не реви, кобыла!»
И не было шлемов пыльных,
Воспетых потом Булатом.
А были шеренги ссыльных
И катов хмельных бушлаты.
***
Но гибок душой подросток,
И мачехой Совнаркома
Он был, словно в окна РОСТА,
Спелёнут в красную кому.
Был глуп, чтоб сбежать и мал, чтобы мстить.
Хоть, впрочем, смириться — не значит простить.
Лишь мёртвые срам не имут,
Сиро́ты ж родства не помнят —
Отцов домовины мимо
Шагают к станку и к домне.
Готовы хоть ВОХРой в зону,
Построившись нумерами,
Проклятия шлют Керзону,
А также евоной маме.
И дед, озвездён эпохой,
Вписался в молох Госплана,
А что хорошо, что плохо,
Учил по стишкам «горлана».
Вот так и попал босота,
Породу не оконфузя,
На флагман всея Балтфлота,
Что был, как сегодня — «Кузя».
Хоть, коль говорить без трёпа,
Линкором «Марат» был клёвым,
Не зря ж туда дядя Стёпа
Отправлен был Михалковым.
Чинами не был обласкан,
В те поры был деда молод —
Значок за стрельбу на лацкан
Да три кубаря на ворот.
Но всё же есть след в Биг дэйте,
Как он от старпома слева
Стоял на Спитхедском рейде
Под «Боже, храни королеву!»
***
А дальше — война и смерти,
И в девять кругов блокада,
И пробы на крепость тверди
Замёрзшего Ленинграда.
Нашиты на грудь две лычки
В помин о шрапнели-стерве.
Но деда — не в тыл с больнички,
А военспецом на верфи.
И все девять сотен жути
Тех дней и ночей он принял,
Своей не предавши сути,
Своей не отдав святыни.
Как ни было б лихо люто,
Он выжил в то время чёртово,
И плакал под залп салюта
Зимою сорок четвёртого.
Людей — по сосёнке с бора
Осталось, но вечны сволочи,
Раз в город вернулась свора
Малиновых рож и околышей.
И деда за крутость норова —
На нары. Что же в этом странного?
Он как-то отъевшимся боровом
Назвал товарища Жданова.
И похер, что два раненья
И то, что пахал бессменно.
Пунцовы скоты от рвенья,
Не стерпят в рядах измены.
Зачли приговор гнусаво.
От счастья пляши вприсядку:
Всего лишь семь лет без права
Да плюс по рогам десятку.
А бабке с двумя мальцами
Сказали — гуляй, коль свобода,
Сто первой версты жильцами,
Раз деда теперь — враг народа,
Что на Каме́нноостровском
В бывшей квартире деда
Сегодня с мандатом цековским
Жирует зампред Комбеда.
А деда «по тундре» уехал
Меняя пути и вагоны.
И вывернуты внутрь мехом
Его партбилет и погоны.
Упрямо молчал он, зная, —
Не дремлют «друзья-чекисты».
Статья пятьдесят восьмая
Ума прибавляет быстро.
Хватило одной лишь ходки
От верфи адмиралтейской
До Нерюнгри и Чукотки
Для мысли простой, житейской:
Раз стар, чтоб бежать и слаб, чтобы мстить,
Смирись, даже если не можешь простить.
Семь лет оттянув по полной
На выселках жил без ксивы.
Забыл балтийские волны
«Моряк, сам собой красивый».
И будто бы в детстве снова,
Хотя уж седоволосый,
На выпас гонял коровок,
Ходил на заре в покосы.
К спиртному не знал азарта,
Противны пьянчужек вопли.
Пил только пятого марта.
Зато каждый год и в сопли.
Он умер, как жил — достойно,
Не веря, что время лечит.
И нынче лежит покойно
От Пушкина недалече.
А небо к ночи синее,
И тише щебечут птицы.
Встают на землёй твоею
Пожаров иных зарницы.
https://bessmertnybarak.ru/books/person/193204/