cp
Alterlit
borismirza Борис Мирза 04.03.23 в 09:10

ДОЙТИ ДО МОРЯ

Нет, не сама с собой она говорит, орет, ругается. 
Не сама с собой, как думают те, кто ее совсем не знает.
Она разговаривает с ногами так, будто они отдельные живые существа. 
И не слишком, кстати, приятные. 
Кричит на них, почем зря. 
— Ну, пошли! Пошли! Хватит подгибаться, мать-перемать. 
И ковыляет, так целеустремленно, что не смогу придумать причины, зачем я сам бы таким усилием воли пошел? 
Что могло бы меня к таким мукам подвигнуть?
Но она бредет, опираясь на палку. 
А иногда, в порыве злобы, бьет этой палкой себе по ноге. И бьет так, что, кажется, должна бы упасть старушка и взвыть от боли, а нет. Орет и лупит палкой по ноге: 
— Пошла! Пошла, говорю. 

Упрямая старуха. 
Мое любопытство удовлетворили наши бабки из прихода в храме. 
— Как же, Сильевна это, — рассказывают. — Характер противный. Ругачааая! 
— Сильевна? 
— Ну да, так кличут. Баба Галя еще. Галина Васильевна. С тех пор, как Петька ее помер, ноги подкашиваться стали. И характер еще хуже сделался. И так-то был не то чтобы. 
— Не то чтобы. Стервь же всегда. Просто Петька ее смягчал. Не даром же сказано: прилепись, мол, к мужу. Вот Петька — чудо был. Такой мужик. 

И я узнаю о Петьке... 
...старушки наши благообразные, тихие одуваничики, приободрятся, оживляются и даже хорошеют при воспоминании о нем. 
Лица светлеют, а слова теплеют. 
— Да, Петька, Петька... Хороший был мужик. Правильный. И для всех слово найдет. 
— Слово? — спрашиваю. 
— Да. Такой ободрительный был. Как чего скажет — точно поцелует. 
— Слушай, чего ты такое несешь про покойника-то? Поцелует! Ишь ты, размечталась. Не слушай ее. Хороший он был, душевный. Душой ласковый. 

И я вижу, что старушки мои вовсе и не старушки, а женщины, вспоминают чужого Петьку, как какой-то свой, тайный, почти сказочный идеал. 
— Душевный, а полюбил стервь. 
— Может и не полюбил. Может так, сунулся по молодости, а дальше что, порядочный мужик был, страдал...
— Опять врешь. Любил он Сильевну! 
Цветы сажал ей. 
— Может, она красивая была? — спрашиваю. 
— А и ничего себе. Так гожая. 
— Марыська у сто раз лучше. Ан нет. Точно околдовала Петьку стервь. 
И бабки переключаются на спор о какой-то Марыське, котрая и на лицо и на фигуру была лучше всех, да рано померла...
Так что историю про цветы под балконом Сильевны я узнаю позже. 
Собственно и истории никакой нет. Петька, работавший на корабельном заводе в нашем приморском поселке, был совершенно обычным поселковым парнем. Может быть, действительно, черезчур добрым, почти до бесхарактерности, преданным, и одновременно физически сильным. Вот от бесхарактерности этой и переехал он жить ближе к заводу. В панельную пятиэтажку. Переехал, куда не хотел. Он-то вырос в частном секторе в своем доме. Любил на маленьком участке розы сажать-поливать. И росли они в местном климате огромными благоухающими кустами...
Но Сильевна, как всегда, победила. Дом продали брату Петьки в рассрочку. Деньги потратили на хорошую гэдээровскую мебель, да остатки прожили. 
А квартиру получили от завода Петькиного, где его ценили. 
Ходить на работу стало близко, а розы...
Клумбу Петька быстро организовал рядом с подъездом, отгородив угол шинами. В тенистом дворе розы росли плохо. Редкие листья, еще реже цветок другой. Палки. Но, под неусыпным Петькиным контролем, не умирали. А с годами так и вовсе превратились в крепкие невысокие кусты...
Сильевна всегда ругала Петьку и за вот эту вот дурацкую страсть к цветоводству и за общую, какую-то бесшабашность с бесхребетностью, и за...
Всегда находилось за что. 
Петька же в ответ шутил и шел на поводу. При этом розы не бросал. 
Как не бросал и стервь, которая по мнению всего поселка губила своей стервозностью отличного парня Петьку. 
Но сгубить его было нельзя. Разве что расстроить. Это ей удавалось. 
А так жил он и точно не замечал, с кем живет. Веселый бежал на завод. Веселый возвращался с завода к своим розам и к ней, Галочке. 
— Ты, Петька, смотри! Всем на заводе заказы давать будут. Уж не профукай! 
— Не профукаю, Галочка. 
— Не профукай, говорю, а то, знаю тебя, опять уступишь, какой-нибудь фифе вашей. Смотри! 
— Да уж только раз! У нее, чай вон, двое. Малчишки. Ей нужнее.
— Смотри, говорю. Мальчишки у нее. Нам мяса тоже надо. Она вон неизвестно от кого нагуляла... 
— Чего это неизвестно, Галюнь. Известно. Посадили Серегу. 
— Вот я и говорю, не надо неизвестно от кого детей носить. Ворье. 
— Трудно женщине одной. 
— Это мне с тобой шалопаем трудно! Другие вон. А ты! 
Петька замолкал и думал о чем-то, мрачнел ненадолго. А потом взгляд его опять теплел. 
— А что, Галина Васильевна, коли опять мясо в заказе будет, заготовим мы с тобой знатный шашлык и пойдем к морю. 
— Чего это. Все ты сашлык, сашлык! Да на море. 
— Мясо в уксусе замачивается. С луком, говорю. И жарим на углях. Технология! 
— Не люблю я море! Воняет там гнилым. 
— А коли ветер? Дойти до моря вдвоем, уже дело, Галюня. От моря добреют...

Но вместе на море так дойти и не привелось.
Заказы исчезали на их пятиметровой кухне, деньги пропадали в загашнике. 
А Петя неизменно ходил на завод и с завода, сопровождаемый грустными взглядами местных барышень. 
Они старались как-то сойтись с Петей, и вовсе не для тайных утех. Просто разговор с ним был для всех радостью и даже как будто отдыхом. А он не отказывал никому, ни в помощи, ни в разговоре. 
Красивый, добрый, бесхребетный. 
Если б ни она, то все бы раздал, всем бы помог, да по рукам и пошел. И пусть стервью кличут. 
А он как будто бы и вправду, пока жив был, смягчал ее. Умел как-то подход найти. 
И когда они под утро, после ругани, разговоров и любви, засыпали на полуторной кровати рядом, то совсем она становилась другой, обвивала его, как трава ствол дерева, прижималась и шептала: 
— Эх ты Петька-шалопай. 
— Нам бы мальчика, Галюнь...
— Куда, сюда что ль? 
— Да хоть бы и сюда, потеснимся. 
— Спи уж, потеснится он. Вот дадут от завода чего побольше площадью, тогда... 
— В доме-то лучше было, просторнее. 
— Еще что? 
— А еще бы нам с тобой до моря дойти, шашлык, понимаешь... 
— Хорошо, вот премию получишь... 
Прошел уже не один десяток лет, с тех пор как умер Петька, а его все вспоминают. 
На рынке, и в храме бабульки, да и мужики, те, что выжили после девяностых... Точно Петька этот оставил какой-то след, что-то такое сделал, что вспоминают они все, да не говорят. 
— Хороший мужик был. Душевный. 
— Душой ласковый. 

И умер Петька не по пьянке. Опять помогал на втором этаже антенну закреплять. Лестница деревянная подломилась. Упал, спиной ушибся. 
Домой сам пришел. Лег, таблетку анальгина попросил. Ночь простонал, а к утру и глаз не открыл. 
И сказал только странное, в бреду наверное: 
— Галюнь, скажи Васе, что там, во дворе, у сарая, я хороший инструмент запрятал, хотел его пользоваться научить, как вырастет. 
— Какого, Васю, какой сарай, какой инструмент, от кого запрятал? 
Она не понимала, что Петя помирает, думала отлежится. 
— От тебя. Ты бы не позволила...

Но не было ни сарая, ни инструмента, а кто такой Вася, она так и не догадалсь. 

Похоронить Петьку помог весь поселок. 
Потом, уже после похорон, она пересчитывала деньги, которые ей дали Петины друзья с завода, и из поселка, она поразилась, какая огромная сумма получилась, можно было купить новую мебель даже... И после девятого дня она все доставала деньги и пересчитывала, сама уже не знала зачем. 
А беда с ногами у Гали случилась позже. Когда вдруг увидела она, то, что знали все уже больше года. Розы Петины засохли. Превратились в палки. Умерли вместе с ним. 
В прошлой жизни она их не любила. Не смотрела, отворачивалась, не поощряя мужнину блажь. 
А тут увидела. И закричала. И упала, точно по ногам ей палкой ударили...
Соседи услышали крик, выбежали, понесли домой. 
А она их ругала. Точно прорвало ее, точно возненавидела она всех, весь мир и себя прежде всего. И ноги свои, которые с тех пор стали слабые, едва двигались, волочились. И она била их палкой, как бездомных собак. Как врагов. 
Но лежать дома отказывалась. Каждый день, шаг за шагом, она шла куда-то, орала, ругала всех прохожих. 
Лупила палкой по ногам. Потому что больше достать никого не могла. Животные и люди сторонились в ужасе. 

Бабки в храме рассказали, что кричит она, злится, что никак не дойдет. 
— Злоба стервь держит на земле. Угубила Петьку. 
— Врача бы вызвала был бы жив. Сама знает. 
— А куда она ходит каждый день? 
— До моря. Да не дойдет. Это ж два с лишком километра. 
— Может ее довести. — спрашиваю. 
— Нет, — машут рукой бабульки, — она не согласная. Получишь клюкой. Она уж так много лет на прогулки ходит. До магазина ли, дальше, как домой-то потом приползает? 
— Кто знает, одно слово, стервь. 
Я тоже боюсь подойти к это старухе. 
Которая каждый день ругает и бьет свои ноги. 
Которая каждый день, еле передвигаясь, бредет до моря. 
И не может дойти.

Борис Мирза: Дойти до моря

Подписывайтесь на нас в соцсетях:
  • 26
    18
    425

Комментарии

Для того, чтобы оставлять комментарии, необходимо авторизоваться или зарегистрироваться в системе.