Размышлизмы на вольные темы - 11
Евгения ЕМЕЛЬЯНОВА
Проснулась я в пол-второго ночи от пронзительного женского крика и плача нескольких детей и сразу узнала голоса своих соседей через дом от меня: большая дружная семья афроамериканцев - молодые тридцатилетние мать с отцом и четверо детишек, младшему из которых - всего полгода.
- Через сколько минут приедет полиция, - подумала я, зная местные обычаи соседей звонить всегда и всем в любой ситуации. - Через три минуты или через пять?
Я встала, накинула халат и выглянула в открытое кухонное окно, выходящее на дорогу.
Раздались тревожные сигналы полицейских сирен, и к нашим домам через пять минут подкатили три чёрных больших великолепных полицейских лимузина на мягком ходу.
Стояла непроглядная чёрная ночь, тусклые фонари освещали улицу со спящими домами, а на бордюре парковки, где стояли великолепные полицейские машины, уже сидел нарушитель спокойствия с заломленными за спину и скованными металлическими наручниками руками.
Скрючившись в три погибели, он мотал головой и сиплым пьяным голосом повторял: “Сожалею! Сожалею! Я ничего не сделал!”
Возле него стояли четверо офицеров полиции, из них две - чернокожие молодые женщины. Все полицейские были молоды, стройны и одеты в отлично сидящую на них тёмную форму.
Как я поняла, в каждом экипаже было по двое полицейских.
Ещё двое находились в доме пострадавших - женщины и детей.
Я сбегала за одеялком, села поудобнее у окна и продолжала смотреть ночной спектакль.
Одна из женщин-патрульных ровным спокойным голосом проводила беседу с нарушителем.
Пьяный дурак, согнувшись, что-то сипел и всё повторял: “Я сожалею!”
Через какое-то время из дома вышли ещё двое мужчин-офицеров. Один подошёл к соседу, достал из папки бумагу-протокол и приготовился читать.
Другой светил специальным полицейским ослепительным фонариком дневного света. Фонарики достали и другие офицеры.
Полицейский зачитал нарушителю протокол. Пьяный дурак не возражал.
В дело вступила ещё пара полицейских.
Соседа подняли с бордюра и стали фотографировать в ночной мгле.
Сначала сфотали лицо. Ярчайшие спецфонарики обеспечивали в ночи достаточное освещение.
Сосед показал на ногу и что-то сказал. Наверно, пожаловался, что его жена ударила или оцарапала. Офицер поднял у него штанину и сфотографировал ногу. Заодно подняли его рубашку и осмотрели спину.
Теперь пришла очередь офицера, который стал соседа обыскивать. Он начал со штанов, трусов, карманов. Со всех сторон прощупал, вывернул, обыскал.
Пьяный дурак, похоже, протрезвел, всё кричал: “Ноу! Ноу Я ничего не сделал!”
Его усадили обратно на бордюр, сняли обувь, тщательно прощупали, осмотрели, заглянули в носки туфель.
После процедуры, во время которой никто не повысил голос и не сделал ни одного резкого движения, нарушителя подняли на ноги двое офицеров, увели в крайнюю машину, усадили туда и скоро увезли.
Четверо других полицейских коротко поговорили, сели в машины, в которых всё это время продолжали работать рации, и разъехались.
На спящей улице стало опять тихо и темно.
Всего прошло около часа.
Я пошла и легла спать, почти счастливая. Во-первых, я люблю, когда государство защищает женщин и детей.
Во-вторых, я поняла, что стоит только выйти на улицу и громко крикнуть, как кто-нибудь непременно позвонит или в полицию, или в Скорую помощь, или, не приведи Господи, в пожарную команду, и служивые люди государства приедут через пять минут и спасут.
Это ли не счастье в наше суровое время?